Александр Лонс 
Чмод 666

«Чмод 666»: Поверенный; Рязань; 2009
ISBN 978-5-93550-008-4
Аннотация

Что может быть существеннее смерти ближайшего родственника? Это предстоит узнать главному герою. Получив известие о гибели своего отца, Виктор приезжает на похороны и попадает в круговорот странных событий. Бросив спокойную размеренную жизнь в Европе, он оказывается в неуютной зимней Москве. Встречи с самыми разными персонажами, мистические приключения и необычные происшествия часто ставят под сомнение здравость рассудка главного героя. Но когда все решается, ему сообщают, что от его наследства зависят чуть ли не судьбы вселенной. Причем что именно он получит в результате, пока не ясно, но призовой фонд может стать весьма необычным!

Александр Лонс
Чмод 666

Пролог

Франция. Июль 1567 года. 
Стоя в тени монастырской базилики, двадцатилетний доминиканский монах брат Дамиан предавался греху рукоблудия. Старые камни приятно холодили, а плющ, оплетающий стену, хорошо скрывал от посторонних глаз и жаркого полуденного солнца. Устав Монастыря святого Антония, и без того достаточно суровый, после недавней буллы нового папы стал совсем трудным. Этим указом инквизиция формально ставилась выше самого Святого Престола. Поговаривали, что Пий V, ранее служивший инквизитором в Риме, захотел всю Европу превратить в один большой монастырь, а за малейшее ослушание и прегрешение призывал к самым суровым наказаниям. Сам Пий вел безукоризненно-аскетический образ жизни, требуя того же и от других.
После того, как отец-эконом застал брата Дамиана с юным золотоволосым послушником, жизнь сделалась просто невыносимой. За содомский грех сам отец-настоятель наложил на молодого монаха тяжелую пенитенцию, и только один час в день тот мог трудиться на открытом воздухе в монастырском саду. Все остальное время, с перерывами на трапезу, молитву и сон, он был обязан прислуживать главному библиотекарю — старому отцу Франциску. Местом трудов брату Дамиану определили Малый библиотечный зал — мрачную темную палату, где содержались книги, запрещенные для чтения, но разрешенные к хранению. От духоты и книжной пыли у Дамиана слезились и болели глаза, краснели и распухали пальцы, першило в горле. Зато старика-библиотекаря ничего не брало. Проведя всю жизнь среди старых свитков и огромных толстых инкунабул, отец Франциск сам сделался похожим на древний манускрипт. Последний раз, когда Дамиан уронил какую-то толстую старую книгу, а та от ветхости развалилась, старик так его избил кипарисовой палкой, что бедняга потом три дня мочился кровью и еле таскал ноги. А вчера, в наказание за то, что он перепутал книги и вместо верхней полки положил на нижнюю, отец Франциск заставил его делать всю работу стоя на коленях. До самой вечерней трапезы.
А этой ночью брат Дамиан увидел ангела. Ангел явился к нему в образе прекрасного юноши и научил, как жить дальше и как поступить, чтобы изменить свою участь в лучшую сторону. Ангел телесно облегчил плотские страдания молодого монаха и объяснил, что есть грех, а что — нет, и что зло может быть побеждено другим злом, а потом отмолено и искуплено покаянием. Теперь Дамиан знал, как отомстить старому монаху. Конечно, это будет великое согрешение и тяжкое злодеяние, но Дамиан еще молод, и отмолит свой грех.
Время работы под открытым небом закончилось, и брат Дамиан вернулся под пыльные своды монастырской библиотеки.
В тот день отец Франциск подготавливал к уничтожению еретические и богохульные книги, осужденные Святым Престолом. С прóклятых кодексов уже срезали обложки и связали веревкой, чтобы удобнее было нести на костер. Когда библиотекарь отлучился (видимо по нужде) Дамиан быстро развязал узел и подменил часть книг. Из стопы, приготовленной к переплету, он выбрал несколько похожих кодексов и положил в кипу, предназначенную огню. Столько же приговоренных к сожжению книг молодой монах засунул в середину пачки ожидающих нового переплета. Затем Дамиан снова завязал узел так же, как это делал отец Франциск.
Библиотекарь все не возвращался. И тогда Дамиан неожиданно понял, как еще сильнее отплатить старому монаху за все свои обиды, и как избавиться, наконец, от наложенной кары. Для начала надо было добраться до верхней полки и достать оттуда одну старую пыльную книгу. Дамиан не мог взять лестницу — боялся, что потом не успеет убрать ее на место, а отец Франциск придет и все заметит. Поэтому он просто подошел к тяжелому дубовому стеллажу, поставил ногу на одну из полок, подтянулся на руках, чтобы долезть до верхнего края, и уже ухватился за хранящийся там старый кодекс, как вдруг почувствовал, что опора теряет стабильность. Огромный стеллаж, казалось крепко стоявший тут с начала времен, вдруг потерял устойчивость и медленно отклонился от стены…
Последняя мысль брата Дамиана, состояла в том, что он может попасть в Ад, погибнув под тяжестью стеллажа без всякого покаяния и отпущения своих грехов…

1. О вреде воспоминаний

Париж. Февраль. Наши дни. 
Вообще-то особых колебаний, записывать данную историю или нет, не возникало. Трудность состояла в другом — своими глазами я видел только часть. Отрывки. Именно эти места и написаны от первого лица. Остальное пришлось восстанавливать по рассказам знакомых, свидетелей и случайных участников. Но как часто бывает в таких случаях, мои записки страдают субъективностью — иного выхода просто не оставалось. Кое в чем помогли разные документы, так или иначе оказавшиеся в моем распоряжении. Часть эпизодов приходилось реконструировать, часть реставрировать по кусочкам, воссоздавая мотивы поведения и мысли некоторых персонажей, которых по ряду причин я не мог опросить лично. При всей кажущейся фантасмагоричности изложенных событий, все написанное здесь — правда. Вернее та правда, которую знаю я.
К непосредственному началу подтолкнула моя давнишняя подружка — Елена, после одного, не относящегося к делу разговора.
Мы сидели тогда за столиком нашего любимого кафе на бульваре Сен-Жермен. Я макал свежеподжаренные гренки в чашку какао и с удовольствием разглядывал утренний Париж за окном. Солнце уже начинало понемногу пригревать, и стало так здорово, что захотелось забыть обо всех сомнениях, закрыть глаза и замурчать от наслаждения.
— Чего такая мрачная сегодня? — спросил я, глядя на синие круги под глазами своей подруги. — Смотри, какое сказочное утро!
— Да так… не обращай на меня внимания.
— Как это не обращай? — не отставал я. — Нет, ты скажи мне, ничего не болит?
Мы не встречались уже долго. Очень долго — два года. Так получилось, так распорядилась жизнь. И когда оба поняли, что уже не можем друг без друга, то оказались в нашем старом любимом кафе, чудом уцелевшем после недавней «перестройки» затеянной городскими властями.
— Да нет, тут совсем другое… Сон мне сегодня приснился, нереально страшный. Причем уже не первый раз. Он повторяется. Мне снилось, что я поднимаюсь по лестнице в своем доме, и вдруг меня начинает преследовать какое-то омерзительно-ужасное существо с кнутом в руке. Мне становится невообразимо жутко, и я бегу верх по лестнице, на свой этаж — там спасение. Но — нет! На моем этаже, в холле, вдоль всех стен расставлены горящие свечи, а на полу начертана пентаграмма. Все похоже на подготовку к некоему мрачному обряду или ритуалу. В центре пентаграммы какой-то черный камень или алтарь, а возле него стоит некто закутанный в темное облачение. У этого темного человека в руке блестит меч. А я продолжаю слышать, что за мной кто-то движется. Я бегу, бегу дальше, на лестницу с другого крыла, там пусто, и меня охватывает чудовищный страх, и он не проходит, а только усиливается. Такое фантастическое ощущение, мне его даже сложно сейчас описать. Этот сон приходит ко мне уже второй раз, причем повторяется в деталях, но с некоторыми вариациями. Я уже пыталась пробить в соннике «кнут меч свечи лестница», но удобопонятного объяснения найти не смогла. Что может означать такой сон?
— Ничего он не может означать. Это так называемый гипоксийный сон — когда в мозгу не хватает кислорода, то снятся всякие гадости, страсти и ужасы. Дышать становится тяжело, начинается причудливая работа кислородно-голодающего мозга — отсюда и кошмары. Окно открывай на ночь. Тогда будешь спать хорошо, долго и счáстливо. Точно тебе говорю. Знаешь, как поднять настроение на весь оставшийся день? Надо пойти в любимое кафе и вкусно позавтракать, любуясь видами Парижа и слушая свежие сплетни.
— Что мы и делаем, — согласилась Лена. — Ну, ты меня успокоил, а то я вдруг подумала, что все опять начинается заново.
— Кстати, у меня к тебе вопрос. Может, вспомнишь? — спросил я, игнорируя ее намек на «опять начинается». — Этот сюжет, по-моему, где-то уже проходил. А вот где, не помню… может в фильме, в книге или еще где… История примерно следующая: некая богатая фирма построила замок-аттракцион. Все очень круто и дорого, с претензией на реконструкцию прошлого. Там всякие навороты и современные высокотехнологичные спецэффекты, но все спрятано от глаз, а антураж — как в старинном средневековом замке. И вот вдруг начинают прорываться разные явления, программой и схемой не предусмотренные… Что-то такое уже было, не припоминаешь?
— Виктóр, ты лучше мне вот что скажи, — просила она вместо ответа, — неужели тебе не надоела та история, что ты уже второй год таскаешь в своей в голове? Неужели не хочется выплеснуть все это на бумагу? Скоро напишешь про все?
— Про что — «про все»? — не понял я в первый момент. Минуло два года, воспоминания затянулись и зарубцевались, как послеоперационный шов. Другой город, другая страна, другой язык — все это способствовало забыванию.
— Про ту позапрошлогоднюю московскую историю, — пояснила моя подруга.
— Полагаешь? Ладно, сегодня же и начну… нет лучше — завтра. На сегодня есть другая идея, и ты поможешь ее осуществить!
— Это ты о чем? Хочешь обратиться ко мне с нескромным предложением?
Задав свой вопрос, Елена посмотрела на меня вопросительно и пристально, а я только и смог, что сказать в ответ:
— Да, но не сейчас, — задергался я. — Сначала мы дождемся вечера, потом поужинаем… Потом немного пройдемся, а уж после… А вот завтра же я начну писать всю ту мистическую чушь, что привиделась мне пару лет назад. Но не могу же я серьезно верить во все это! Ты не согласна?
— Не согласна, — разочарованно повторила моя подруга. — Ты не веришь, потому, что не желаешь верить. Ты глядишь на мир со стороны ограниченного прагматика и циника. Вообще, я хочу тебе сказать, что сейчас ты слишком много переворачиваешь с ног на голову. Смотри на все шире. И легче! Ты видишь только то, что хочешь знать или то, что тебе показывают, но ведь это глупо сознательно ограничивать зону видимости. А запудрить мозги, могли и как-нибудь проще. Без всей этой мистики. Поэтому — пиши.
— Ненавижу чистые страницы, они вгоняют меня в тоску.
— Тоже мне, Стивен Кинг нашелся! — засмеялась она. — Но я же вижу, что у тебя руки чешутся. А то, давай я! Думаешь, не смогу?
— Сможешь, почему нет?.. Считаешь, заслуживает внимания? Может не стоит? Все равно никто мне не поверит, — неохотно возразил я, ибо лукавил: мне очень хотелось об этом написать.
— Вот и хорошо, что не поверят! Пусть считается фантастикой. Так даже лучше, — не отставала Елена. — Написать можно все, что угодно. Когда-то давным-давно жил-был один немец, известный под псевдонимом Гуттенберг. Так вот, сей почтенный муж изобрел отличную штуку: при помощи печатного станка мир получил много знаний, но приобрел и великие печали. Мы в нынешнем мире желаем существовать свободно, употреблять все его блага и обмениваться самыми изумительными идеями, сегодня — странными, а завтра — общими. Мне по душе критерий, который выбрал себе Пушкин. Когда кто-то спросил его мнение о «Путешествии из Петербурга в Москву», он ответил, что творение сие написано без любви. Текст можно посвятить самым низменным или самым высоким идеям, но, написанный с любовью к человеку, он делается благородным.
Закончив эту многомудрую тираду о любви к какому-то абстрактному человеку, она встала и пошла к выходу. Я расплатился и последовал за ней. А уже вечером мы направились в одно из известнейших кабаре со стриптизом, куда еще давно хотели попасть, но никак не удавалось, а тут вдруг неожиданно повезло. После этого продолжали осуществлять мою идею дома, и только на другой день я начал набивать текст, что сейчас располагается пред вами. Я также включил сюда несколько документов, которые имеют прямое, на мой взгляд, отношение к сути. Для удобства восприятия они выделены другим, более мелким шрифтом.

2. Лифт — благородное дело

Москва. Двумя годами раньше. 
Антон Михайлович Карпов — пожилой профессор, долго стоял и смотрел в сторону улицы. Его худой сутулый силуэт неподвижно темнел на синем фоне вечернего окна. В конце первой декады января сумерки в Москве наступают рано — в окнах домов уже загорался свет, а вдоль улицы включались фонари. Мысленно профессор возвращался к событиям сегодняшнего дня.
День выдался неприятный. Заседание кафедры прошло как-то смято и схематично. Зато в конце возник крупный скандал — профессор не сдержался: виноват был заведующий. Завкаф опять нес какой-то бред, давал всякие нелепые указания, никому ненужные поручения и долго жевал банальщину. Но не то взбесило профессора. К таким разговорам он давно привык и сорвался не поэтому. Его крайне возмутило, что начальник пытался пропихнуть Буланову — свою недавнюю аспирантку — на освободившуюся вакансию старшего преподавателя, что вообще-то было нонсенсом. Когда дело дошло до голосования, профессор уже во второй раз за этот учебный год не утерпел, высказав все, о чем думает, что уже наболело. И про заведующего, и про его малограмотную протеже, и про стиль руководства, сделавшийся сегодня нормой жизни. Самое обидное, что этой девчонке преподавание вообще ни к чему — ей просто надо зацепиться в Москве и окрутить какого-нибудь обеспеченного хорошей жилплощадью жителя Белокаменной. Ни для кого не составляло тайны, что руководитель кафедры не только сделал диссертацию своей любовнице, но и написал за нее все статьи — его протеже не то, что писать, говорить-то нормально не умела. В слове «компетентность» — вставляла лишнюю букву «н», «конъюнктура» произносила без оной, а «трамвай» выговаривала через «н» вместо «м». Она совсем не умела правильно использовать падежи и склонения, а ее бесконечные «о том» стали уже темой кафедральных шуток и анекдотов. «По-моему, — подумал Антон Михайлович, — преподавателям вообще надо запретить использовать предложный падеж. Под страхом увольнения».
О вероятном увольнении Антон Михайлович вспоминал сейчас очень часто. Еще в начале семестра он не сильно беспокоился — считал, сократить его просто не смогут: как-никак мировая величина, единственный в университете специалист по исторической семиотике. По его учебникам занимается не первое поколение студентов, а все его монографии переведены на многие языки. Профессор ошибался. Проблема заключалась в другом — сам его курс — «Семиотика» — могли просто ликвидировать, а часы отдать какому-нибудь экономисту или правоведу. Завкаф потом прозрачно намекал, что этот год еще дадут закончить, а вот со следующего семестра, возможно, уважаемому профессору Карпову придется искать себе другое место работы.
А разыскивать новое место в семьдесят лет сложно. Профессор никогда не любил руководить людьми, карьеристом не был, поэтому не имел никаких официальных административных постов. Кто возьмет на работу сотрудника хорошо пенсионного возраста? Да хоть бы даже и профессора с мировым именем? Мало кто, разве что какой-нибудь захудалый пединститут, высокомерно присвоивший себе громкое звание «университет». Правда, были еще разные частные университеты, в одном из которых профессор Карпов даже отбарабанил пару лет — читал курс культуры речи. Но то, что там происходило, Антону Михайловичу категорически не нравилось, и он ушел, несмотря на вполне хорошие деньги. Идти в Академию Наук? Совсем уныло — проще уж собирать милостыню на паперти.
Чтобы как-то отвлечься от минорных мыслей, Антон Михайлович взял с полки свою последнюю игрушку — папку с рукописью новой монографии. Будущая книга называлась: «Система символов в европейской демонологии» и представляла собой многолетний труд, результат работы за предыдущие тридцать лет. Нельзя сказать, что Антон Михайлович эти годы занимался только этим. Вовсе нет! За три десятилетия он выпустил четыре учебных пособия, три монографии и множество статей. Но эта, его любимая работа, все никак не подходила к завершению. Постоянно что-то мешало. В советские времена публиковать такую книгу было долго и сложно, вдобавок не хватало материала, да и работа казалась еще сырой. Потом возникли всякие иные трудности — стало уже не до науки: люди откровенно голодали и стремились хоть как-то выжить. Позднее, в постперестроечное время, когда напечатать могли что угодно, когда угодно и где угодно, во весь рост встала финансовая проблема. Для популярных издательств сугубо монографическая книга, написанная сухим академическим языком, никакого интереса не представляла. Профессору (давно уже профессору) предлагали ее урезать и сделать более популярной, с чем он никак не мог согласиться. Научные же издательства требовали полной оплаты своих услуг, а денег на книгу ни у кого не находилось. Антон Михайлович, однако, время зря не терял, постоянно дорабатывая и совершенствуя свой научный труд. Когда открыли границы, он, по приглашениям западных коллег, объездил чуть ли ни все европейские университеты и научные центры. Профессор был просто счастлив — обилие информации и превосходное качество европейских библиотек и информаториев опьяняли и завораживали.
Но такое счастье продолжалось недолго, и профессор сам не заметил, как надвинулись новые напасти. Сначала его подавило само обилие ставшего доступным материала, но с такой «бедой» он совладал быстро. А затем, как-то исподволь и постепенно, подкралась старость. Это несчастье стало уже настоящим, со всеми положенными по статусу атрибутами — сердечной недостаточностью, близорукостью, проблемами с памятью и дряблостью кожи. Кроме того, как свита королеву, старость сопровождал целый набор хронических болезней, о существовании которых Антон Михайлович раньше даже не догадывался.
Болезни дополнялись одиночеством. Уже очень давно профессор жил один в своей приватизированной трехкомнатной московской квартире, куда некогда переехал из Петербурга после смерти отчима. Когда Антон Михайлович овдовел — жена умерла от рака в сорок лет — то весь с головой ушел в работу. Правда, во Франции оставался взрослый сын, но после похорон со своим потомком профессор практически не общался, на что были особые, не относящиеся к делу причины. Только редкие случайные звонки по телефону и поздравления ко дню рождения — вот и все их контакты. Первое время, один — два раза в неделю, стесняясь и прячась от соседей, он приводил к себе домой случайных женщин. Но потом и от этого отвык, полностью сублимировавшись на научной и преподавательской деятельности. Он много чего добился на этом поприще, но его «Система символов…» по-прежнему лежала в рукописи. И вот, наконец, в самом начале осени, был подписан договор с одним из серьезных издательств — Антон Михайлович получил президентский грант на издание книги.
Задумчиво просматривая отдельные листы распечатанного оригинал-макета, Антон Михайлович остановился на страницах с символами для вызова дьявола. Разложив их, он вдруг с удивлением заметил, что именно таким образом один из средневековых авторов рекомендует вызывать Сатану. Правда для всей полноты обряда необходимо было произнести довольно сложное заклинание, и профессор механически стал выговаривать вслух латинские слова. Это «заклинание» он случайно нашел в Библиотеке Столичного Капитула в Праге, где проторчал все лето двухтысячного года, изучая средневековые рукописи. Вопреки распространенному мнению, все древние манускрипты Европы давно уже каталогизированы и помещены на спецхранение, поэтому посетителям предоставляют только микрофильмы или электронные копии. Именно с такими данными и работал профессор. Слова упомянутой латинской формулы он увидел в подшитом к книге Ансельма Лаонского фрагменте какого-то неизвестного сочинения, что часто бывало в средневековых кодексах.
Когда задребезжал телефон, Антон Михайлович не успел выговорить все слова. Привычным движением он взял трубку и автоматически произнес:
— Алло!
— Здравствуйте, Антон Михайлович! Помогите!
— Коля? — риторически спросил профессор. — Добрый вечер. Что там у вас стряслось?
— Да, это я, — звонил его аспирант — Коля Латников. — Антон Михайлович, у меня проблема!
«Вот черт, вечно этот школяр не вовремя», — подумал профессор, а вслух сказал:
— Ну, и что у вас на сегодня?
— Антон Михайлович, Помогите, только вы можете! — снова повторил аспирант с просительной интонацией. — Где узнать, начиная с какого века, издания латинской Библии стали включать в себя комментарии Николая Лирского?
— Ну… Э-э-э-э…
— Весь Интернет облазил, не нашел! — сокрушался Латников.
— Ну, друг мой, такие вещи знать надо! — ворчливо, но по-доброму, сказал профессор. — Интернет он облазил! А по библиотекам нам ходить уже некогда? В четырнадцатом веке, конечно! Странно, что вы не нашли, может, не так искали? Кстати, когда вы… э-э-э… принесете мне статью про Павла Брюжского и его «Дополнения»? Все мыслимые сроки уже закончились!
— Антон Михайлович, простите! Я же, как раз вот над этим сейчас и работаю! В пятницу будет. Точно!
— Ладно, поверю вам на слово. Но не затягивайте, а то не успеем к третьему номеру журнала. Пятница — крайний срок! У вас апробация на май назначена, а вы еще даже не закончили свою диссертацию. Вам же еще последнюю главу писать и заключение. Все со статьей по герменевтике возитесь! Вот затяните, до осени будете ждать! — сказал профессор, а про себя подумал: — «А осенью неизвестно еще, кто у вас будет руководителем».
Дослушав сумбурные обещания нерадивого аспиранта, Антон Михайлович повесил трубку и, по-стариковски шаркая тапочками без задников, пошел на кухню, чтобы сварить себе овсяную кашу на ужин. После смерти жены он питался невзыскательно, но калорийно и по диете. Как недавно резюмировал его врач, старинный друг — Соломон Маркович Лурье: «Тебе, Антуан, сейчас нужно думать не столько о душе, сколько о здоровье, поэтому так скажу — диета, правильный образ жизни, и дозированные физические нагрузки. Витамины пей американские. О лекарствах, что я прописал — тоже не забывай. Через полгодика увидимся». Только подойдя к холодильнику, профессор все вспомнил и чертыхнулся про себя. Расстроенный кафедральными дрязгами, он совсем забыл купить себе еды. И если на ужин еще что-то можно сообразить, то утром пришлось бы идти в магазин на голодный желудок. А уж таких издевательств над собой Антон Михайлович точно не мог позволить. Да и друг Соломон не велел.
Еще раз чертыхнувшись, профессор пошел в прихожую, оделся и направился за продуктами.
К его удивлению, ни очередей, ни вероятного вечернего дефицита в ближайшем продуктовом не наблюдалось, и минут через пять полностью отоваренный, Антон Михайлович шел домой, неся приятно тяжелый пакет с покупками. Профессор был высок ростом, поэтому с возрастом стал немного горбиться. Войдя в подъезд, он машинально проверил почтовый ящик, и поднялся на несколько ступенек к лифту. Там уже стояла какая-то незнакомая молодая девица, что не казалось особо удивительным — квартиры в доме все время продавали, покупали и сдавали. Кто-то к кому-то приходил в гости, и незнакомые физиономии мелькали постоянно. Антон Михайлович знал только соседей по своему этажу, а также сверху и снизу.
— Вам какой этаж? — спросил он, входя в лифт.
— Двенадцатый.
— Мне тоже, — недовольно буркнул старик, и нажал кнопку.
Стоя в поднимающейся вверх кабине, профессор смог рассмотреть свою попутчицу поближе и повнимательнее. На вид девушка выглядела лет на двадцать. Она даже чем-то понравилась Антону Михайловичу, и первоначальное раздражение от присутствия в лифте незнакомого человека практически улетучилось. У нее оказалась чистая, удивительно гладкая кожа и правильные черты лица. Слегка припухлые губы, высокие скулы, чуть вздернутый короткий носик, большие глаза и длинные ресницы. Вполне обычное лицо. Красивое, да, но ничего особенного. Длинные светлые волосы собраны в «хвост», рост — не выше среднего, одета в белую «дутую» синтепоновую куртку до пояса и синие линялые джинсы. На ногах ботинки с толстой подошвой. Внезапно Антон Михайлович заметил, что девушка чем-то смертельно обозлена и просто в отчаянии. Зеленые глаза смотрели сердито, волосы выглядели влажными, казалось, она прикладывает все силы к тому, чтобы не закатить истерику прямо в кабине лифта. Старик на минуту даже забыл о своих проблемах, разглядывая девушку. Она показалась ему такой хрупкой, а в ее глазах была такая злоба, что ему захотелось подойти к ней вплотную, надавать пощечин и сказать: «ты — молодая красивая девка, у тебя вся жизнь впереди, так чего ты злишься? На что сердишься? Живи, пока молода!». Еще он подумал, что лет сорок назад обязательно плотно бы занялся ею в сексуальном плане и не прошел мимо. «Наверное, в гости к кому-то из соседей», постановил профессор.

3. К вопросу о сокращениях

Но профессор ошибся. Как только двери лифта раскрылись, девушка сказала:
— А я к вам, Антон Михайлович.
«Ну вот! Не иначе мой начальничек какую-то студентку прислал!» — заподозрил профессор. Своего теперешнего начальника, заведующего кафедрой, он знал еще как студента — жуткого бездельника, лоботряса и сочка, избегавшего академических задолженностей только благодаря природной наглости и влиятельному папаше.
— А вы кто? Вас с кафедры прислали? Откуда у вас мой адрес?
— Нет, я из другого ведомства, — странно усмехнулась попутчица. Вы же сами меня позвали, помните?
— Что-то не припоминаю такого, — не слишком любезно ответил Антон Михайлович. — Не освежите мою память? А то она последнее время стала меня подводить.
— Ну, что вы, Антон Михайлович? Вашей памяти многие студенты позавидовать могут.
— Зайдете? — профессор отпер квартиру и только тогда понял, что предлагает войти в свою квартиру совершенно неизвестному человеку — какой-то неведомой девице с улицы.
— Спасибо. Вас не смущает вечерний визит незнакомой девушки?
Тем временем Антон Михайлович захлопнул входную дверь, включил свет, но снимать пальто не торопился.
— Да, если честно, — ответил он. — Удивляет, скажем так. Вы говорите, что пришли из…
— Я пока не говорю, откуда я, — невесело улыбнулась она. — Мой ответ может вас поразить.
— Только, пожалуйста, мне не говорите, что вы — воплощение Дьявола, и я вас тут случайно вызвал, ненароком пробормотав древнее заклинание, — попытался пошутить профессор.
— Куда уж мне! Но идею вы уловили верно.
— В смысле — верно? — общаясь со студентами, профессор невольно нахватался их жаргона и разговорных манер.
— Я сейчас — ваш персональный ангел-хранитель. Называйте меня Габриель. И я должна вам сделать предложение, от которого вы не сможете отказаться, как говорил Дон Карлеоне.
Девушка вдруг перестала нравиться Антону Михайловичу. Он почему-то испугался, и тут же ему стало стыдно за свои слова. Что о нем подумает эта девчонка?..
— По-моему шутка затянулась, и мне кажется, что вам пора. Не считаю далее возможным отягощать вас своим обществом, — церемонно проговорил профессор, и хотел уже отрыть дверь, как девушка его остановила.
— Постойте… Я понимаю, для вас звучит нелепо и дико… ну, ладно. Вы помните, как выглядит лестничная площадка за вашей дверью? Помните? Тогда — смотрите!
С этими словами девушка резко распахнула входную дверь. В первый момент у Антона Михайловича перехватило дух, и мелькнула безумная мысль, что на лестнице кто-то успел поставить софиты для съемок кинофильма. Похлопав близорукими глазами, Антон Михайлович зачем-то вытащил из кармана и надел очки, но оказался вынужден признать, что никакой лестничной площадки там нет.
Вместо привычной лестницы, прямо за дверным проемом простиралась залитая ярким светом бескрайняя равнина. Кипела битва. До самого горизонта тысячи или даже миллионы воинов схлестнулись в жесточайшем сражении, и смерть собирала здесь свою обильную жатву… А на переднем плане убивали захваченных пленных. Лес из воткнутых в грунт кольев постепенно обогащался заживо насаживаемыми на них светлыми крылатыми существами. Слышался отдаленный шум боя и близкие стоны. Казнимые медленно вращались на своих кольях, а их сломанные измочаленные крылья описывали круги, волочась по земле. Какие-то одетые в черную кожу и железо создания с гиканьем отсекали эти крылья мечами…
Габриель захлопнула дверь, и они с профессором снова оказались в его прихожей.
— Там, в моем мире, уже много сотен земных лет идет война, — сказала девушка. — Мы бьемся за Жизнь, а они за Смерть. Сейчас у вас эти понятия затерли и опошлили, что не снимает проблемы. Они ненавидят вас, людей, и стремятся уничтожить. А мы… если я скажу, что мы хотим счастья для тех, кто того заслуживает, то это прозвучит лицемерно, напыщенно и фальшиво. Лживо. Короче — людям мы помогаем… иногда. Но временами битва прорывается на Землю, и тогда здесь начинаются бедствия и несчастья, уносящие миллионы человеческих жизней. А мы этого не хотим.
— А что могу я? — сказал профессор деревянным голосом.
— В случае выхода вашей книги тысячи людей перейдут на сторону Мрака и Смерти, и Землю мы потеряем. Да, может быть эти тысячи и получат что-то для себя лично, но миллионы, миллиарды жизней превратятся от этого в сплошную муку. На Земле наступит настоящий Ад. У вас произойдут катаклизмы, войны и катастрофы.
— Почему?
— Потому, что станет намного хуже, чем сейчас, — просто сказала девушка. — Мы всеми силами скрывали и прятали этот текст. К сожалению, он не может быть окончательно уничтожен, такова уж его природа. Но сейчас его нашли вы, и теперь хотите опубликовать. Много раз мы тормозили и задерживали публикацию, а наши враги — наоборот — помогали ее осуществить. Ситуация напоминала перетягивание каната, когда противоборствующие стороны практически равны, но при этом никто не может взять верх. Но вот недавно мы дали небольшую слабину, и благодаря вам доступ к данному тексту и этим знакам получат все. Этого категорически нельзя допустить.
— Предположим, что почему-то я вам верю. Только — предположим! И уничтожаю свою книгу, тогда вы…
— Мое предложение состоит в следующем. Я торможу вашу старость… вернее — прекращаю ее развитие. Вы живете еще долго, лет сорок, и живете активно — болезни ваши я тоже останавливаю. Извините, но молодость вернуть невозможно. За это время вы сможете опубликовать не один труд, осуществить множество исследований, но рукопись вашей «Системы символов…» и все материалы к ней, придется уничтожить. Причем сделать это должны вы сами, своей рукой.
В дверь позвонили. Забыв даже посмотреть в глазок, Антон Михайлович повернул ключ и открыл. Он потом долго удивлялся своей неосторожности — обычно он вообще не открывал дверь без предварительной договоренности. И еще его изумляло впоследствии — почему он запер за собой дверь, а Габриель свободно ее открыла? И почему потом дверь оказалась все равно заперта?
За дверью стояла молодая яркая брюнетка. Девушка смотрелась ослепительно красиво. На ней были тяжелые высокие сапоги на толстой грубой подошве, черные обтягивающие кожаные штаны с чересчур заниженной талией и сверкающий металлом пояс. Картину дополняла короткая черная куртка из кожи украшенная обилием железных пряжек с изображением каких-то инфернальных чудовищ. Между нижним краем куртки и поясом проглядывала полоса загорелой талии. Головного убора не имелось вообще — блестящие черные волосы рассыпались по плечам. Девушка напоминала бы топ-модель, если бы не превосходно развитая для женщины мускулатура и отсутствие худобы, так популярной на нынешних подиумах. Ростом она доходила профессору до подбородка.
— Добрый вечер, профессор. Называйте меня Ли-Ли. — Позвольте войти? Не через порог же нам с вами разговаривать.
— Это сокращение от Лилит? — усмехнулся своей шутке Антон Михайлович, пропуская гостью в прихожую. Только сейчас он заметил, что Габриель куда-то исчезла.
— Ну, зачем нам такие официальности? — улыбнулась девушка. — А к вам уже приходила Габи, я смотрю? Ха, и что тут она вам напредлагала? Излечиться от всех ваших хворей?
— Вы знакомы?
— Еще бы! Так чего она намеревалась вам всучить? Сэконд хэнд третей свежести? Я же хочу предложить возврат молодости — то, что не может дать Габи. Вернее — не хочет. Вы помолодеете, лет этак на сорок, и станете выглядеть на тридцать. Причем в таком сравнительно молодом облике проживете до ста двадцати. А потом — извините уж… да. Так вот — от меня вы получаете первоклассный товар, а не заплесневевшую дешевку с истекшим сроком годности.
— А за это я должен продать душу, скрепив договор кровью? Так что ли?
Брюнетка заразительно засмеялась, показав ослепительно-белые зубы. Как на рекламе зубной пасты.
— Да бросьте вы! Какой договор, вы о чем? Зачем? Если вы согласитесь, то и так будете в моей власти, а все они сразу же отступятся от вас. Но вы не прогадаете! Если вы еще и станете активно сотрудничать со мной, то продлевать вашу жизнь я смогу сколь угодно долго! Ну, а вы, пока продолжите со мной работать, конечно, будете раз в десять лет менять имя, документы, место жительства… а то народ начнет как-то странно смотреть в вашу сторону. Зачем порождать ненужные слухи? Но согласитесь — по сравнению с тем, что вы получаете, цена смехотворна.
— А подумать?
— О, обязательно. Такие решения нельзя принимать второпях. Десять минут — вас устроит? Этого вполне достаточно. В конце концов, мое предложение — это моя добрая воля. Да, и еще. Если мы с вами придем к обоюдному соглашению, я раскрою вам такие кладези знаний, что вам и не снились! Вы получите доступ к самым тайным библиотекам и секретным архивам, о чем не могли и мечтать. Габи никогда не сможет дать вам ничего подобного! А что она вам тут наговорила? Что ваша книга откроет врата Ада? Что наступит Конец Света?
— Ну, не совсем так…
— Ага! Узнаю этот обычный ее приемчик! Рассказать смертному, что от него зависят судьбы Мира и в его руках жизнь Вселенной! Да бросьте вы! Допустим, прочитают вашу книгу несколько человек, или даже несколько тысяч, что невозможно! Ну, станут из них пять процентов на путь истинного знания. И что? Да ничего! Они только и получат, что небольшое преимущество перед своими соплеменниками.
— А как же тысячелетняя война?
— Вам-то какое до этого дело? Это — наша война, и только наша битва.
— Эта война иногда прорывается в наш мир…
— Так вам сказала Габриель? Не берите в голову, это все ее выдумки и фантазии! Ваши войны — ваши дела, и только. Если кто-то когда-то с нашей стороны и помог, то лишь опосредованно. Да и не надо нам этого! Нам нужны новые бойцы! Мы должны найти среди них нужных нам соратников. Воинов! Вы же знаете, я тоже когда-то была смертной девушкой, но это было так давно, что я уже и не помню, когда именно…
— А если я просто откажусь? — произнес профессор. — От обоих ваших предложений? Не люблю я, знаете ли, когда на меня давят и ставят в тупик.
— Вот это уже будет совсем глупо с вашей стороны и недостойно такого ученого. Что вас ждет в ближайшем будущем? Вы знаете, что у вас — аденокарцинома? Третья стадия? Метастазы уже появились. Если даже срочно сделать операцию, то при самом благоприятном исходе вы протянете еще лет пять. Но в вашем возрасте сие весьма проблематично — может сердце не выдержать или тромб оторваться. А если ничего не делать, то год — полтора, если повезет. Не более. Причем я уже не говорю, что в последнее полугодие вы можете забыть о всякой работе.
— Да? — только и мог выдавить из себя профессор.
— Да. А что вам даст Габи? Остановит развитие опухоли и ее метастазов. Затормозит аденому простаты и эмфизему с астмой. Застопорит глаукому с катарактой, и все остальное. Там еще много всего разного: стенокардия, склероз, остеопороз… Артриты, артрозы, нефроптоз, диафрагмальная грыжа, камни в почках и желчном пузыре… Но это уже так, мелочи. Все это она задержит лет на сорок, но не излечит! А я предлагаю вам полноценную здоровую, а главное — молодую и долгую жизнь! Жизнь! И вы еще о чем-то там думаете?
Но профессор не успел подумать. В этот момент раздался звук, боле всего похожий на шум от проткнутой автомобильной камеры. Профессор вздрогнул и обернулся: со стороны кухни двигалась Габриель. Девушка пригнулась, вся как-то собралась, черты лица ее были искажены яростью, а в руках сверкал длинный и яркий меч. Профессор так и не понял, светился меч сам или просто ярко блестел, потому что почти сразу стены тесной прихожей куда-то расступились, разошлись и растаяли. Все втроем оказались на совершенно пустой равнине, идеальной плоскостью уходящей к абсолютно ровному горизонту. Над головами сияло белое однородное небо, без всякого намека на солнце и облака. Обе девушки — блондинка и брюнетка, кажется, совсем забыли об Антоне Михайловиче, сосредоточившись исключительно друг на друге. Габриель поигрывала мечом, а у Ли-Ли в руках появился длинный и хлесткий черный кнут.
— Ты предлагаешь мне драться? — насмешливо спросила Лилит, поигрывая кнутом.
— У меня нет выбора, Ли. Ты используешь запрещенные приемы, а в ответ я могу применить только силу.
— А силенок-то у тебя хватит, Габи? — язвительно осведомилась брюнетка. — Я же перебью этот клинок одним взмахом!
В качестве подтверждения своих слов Лилит ударила хлыстом, по которому побежала волна, закончившимся громким сухим хлопком, похожим на пистолетный выстрел. В ответ Габриэль крест-накрест взмахнула мечом, со свистом разрубая воздух.
— А ты попробуй! — насмешливо сказала она. — Это я перерублю твою плетку единым ударом. Ты бы еще мухобойку взяла! Или твой любовник ничего лучшего тебе не доверяет? А может, опасается, что ты ненароком ему отрубишь что-нибудь важное?
— Заткнись швабра дранная! Иначе шею скручу тебе так, что будешь видеть только свою собственную задницу! Я ж тебя сейчас до хребта перешибу!
— Ха! А тебя, стервочка, я порежу на ломтики! Нашинкую!
— Сука! — сквозь зубы процедила Лилит. — Что-то за последние шесть тысяч лет это еще никому не удавалось. Зато кто-то крылышки терял? Сколько уже раз?
— Кто бы говорил! — парировала Габриель. — У кого-то проблемы с памятью? Или этот кто-то уже позабыл, как ему отрубали хвост? Уже не отращивается? Или боишься? А может, вместо него ты теперь ходишь с этой плеточкой?
— А ты без своего ножичка вообще ничто! Детка, ты же скоро прыщами от зависти покроешься!
— И не мечтай, это лишь твоя прерогатива.
— Нет, моя дорогая, — нехорошо усмехнулась брюнетка. — На меня серная кислота не действует, зато твоя рожа покраснеет и покроется волдырями. Вот тогда я и повеселюсь.
— Засунь свое мнение глубоко в собственную задницу! — рявкнула блондинка. — Пока это еще не сделала я.
— Детка, да что ты собой представляешь без своего ножика? Полный ноль. У тебя напрочь отсутствует внешность, и какие либо достоинства, ты даже нормально постоять за себя не можешь!
— А у тебя нет ни своего вкуса, ни стиля, — сразу же среагировала Габриель. — Так, некое подобие чего-то, старающееся косить хоть подо что-нибудь.
В ответ Лилит зашипела, как загнанная в угол кошка, и резко ударила хлыстом. Профессор даже не увидел взмаха, услышал только звук. Габриель издала возглас и молниеносно рубанула своим мечом, удар которого был тут же парирован кнутом Лилит.
И тут произошла странная вещь: меч вместе с обмотавшимся вокруг него кнутом, отлетел в сторону от дерущихся и упал в шаге от Антона Михайловича. Повинуясь скорее инстинкту, чем разуму, профессор шагнул и наступил на эту связку, встав одной ногой на кнутовище, а другой на эфес меча. Тогда же прозвучал двойной крик — голоса брюнетки и блондинки слились в один общий вопль.
— Вот что красавицы, — вдруг проговорил необыкновенно твердым голосом Антон Михайлович, когда совместный вопль утих. Откуда только что взялось? — Вы сейчас доставляете меня домой, и я внимательно рассматриваю оба ваши предложения. И не десять минут, а сутки. Время, как я понял, вполне терпит. Вот завтра и поговорим на свежие головы. А вы за двадцать четыре часа приведете себя в порядок, и мы спокойно все обсудим. Только без этих ваших спецэффектов, душераздирающих сцен и каскадерских трюков. Не надо!

4. Тонкости мастерства

…Туман рассеялся, и профессор увидел себя стоящим в прихожей собственной квартиры. Одной ногой он по-прежнему попирал рукоять кнута, а другой — эфес меча. Меч уже не светился — это было очень красивое оружие, но вполне материальное, и ничего сверхъестественного в нем не наблюдалось. Рядом с мечом лежал длинный, чуть больше полутора метров, черный хлыст, сделанный из какого-то эластичного высокопрочного материала. Не меньше пяти сантиметров в окружности, он далее сужался, постепенно сходя на нет.
Только сейчас Антон Михайлович заметил, что так и не снял пальто. Первое что он сделал, это подобрал с пола кнут, аккуратно взял меч, как будто боялся упустить его, и отнес их в свою спальню, бережно положив на кровать. Потом он, наконец, разделся, кое-как запихнул в холодильник продукты, все еще лежавшие в пакете перед кухонной дверью, и только тогда рухнул в кресло…

Вопреки ожиданиям, спал профессор крепко и хорошо. Даже не просыпался ночью, чего не наблюдалось за ним уже лет, наверное, тридцать. Прошедшие события казались бы бредом и галлюцинацией, если б не наличие вполне реальных трофеев в качестве доказательств. Хотя — может и кнут с мечом ему мерещатся? До сих пор?
Тогда профессор позвонил своему другу и коллеге, которого беспокоил сравнительно редко. Тоже историку, но прекрасному специалисту по старинному и современному холодному оружию — Ираклию Петровичу Бараташвили. Антон Михайлович попросив его бросить все дела и срочно приехать. Тот долго отнекивался, приезжать не хотел, задавал разные вопросы, ссылался на занятость, самочувствие и домашние дела. Но Антон Михайлович убедил его, не вдаваясь, впрочем, в тонкости и детали. На конкретные вопросы он старался не отвечать: был тверд, обещая все разъяснить при личной встрече.
Заинтригованный оружейник приехал через час.
Ираклий Петрович был высоким плотным мужчиной, к которому никак не подходил эпитет — «старик», хотя он давно уже разменял седьмой десяток: грузинские прародители, гены горцев давали о себе знать. К тому же оружейник держал форму — летом бегал, зимой ходил на лыжах, да и с прекрасным полом отношения никогда не прерывал. Несмотря на грузинское имя и фамилию, Ираклий был коренным москвичом, как и несколько поколений его предков жил в России и практически не говорил по-грузински. Он долго и с интересом вертел в руках меч, показанный Антоном Михайловичем. Рассматривал в мощную лупу, как-то странно поворачивал, близко подносил к свету, щелкал ногтем, слушал…
— Слушай, откуда ты взял это чудо, Антон?! — наконец спросил Ираклий Петрович восторженным голосом.
— Знакомая принесла на сутки. Для консультации. Одна девушка. Сегодня вечером заберет.
— Какие у тебя, однако, знакомые! Познакомь, а? А если серьезно — то это вне моей компетенции. Стыдно признаться, но я — пас! Это что-то ненормальное, но точно не антиквариат. Ты видишь? Тут нет никаких следов: ни окисления, ни повреждений не видно, даже микроцарапин нет! А какая полировка! При увеличении видно, что у клинка очень тонкая и удивительная поверхность. Он словно сплетен из множества тончайших металлических нитей, посмотри! Смотри, как переливается! И потом… По виду тут ручная работа, но я абсолютно не представляю, как это могло быть изготовлено. Технология мне совершенно незнакома. Или хорошая подделка, или очень качественная копия… не знаю… Лазерная обработка что ли… И металл я не узнаю… это точно не сталь, но вот что? Возможно, какой-нибудь сплав? Надо бы его исследовать, анализ провести, рентгенограммы снять… Но самое главное, я не имею понятия, какой традиции принадлежит этот меч! Все гармонично так, пропорционально, и балансировка прекрасная… Эта филигранная структура меня просто убивает! Я абсолютно не знаю таких технологий! Наверное, все-таки современный, но сделан потрясающем мастером. Уникальным! А значит — я должен его знать. Но я не знаю! Это вообще-то неправильно. Познакомь меня с этой девушкой! Мне просто необходимо все узнать об этом мече!
— Извини, Ираклий, я готов выполнить любую твою просьбу, ты же меня знаешь. Но тут — нет. Она просила никому не показывать этот меч, и я обещал. — Профессор импровизировал на ходу, стараясь казаться убедительным и естественным. — Обманул, как видишь. Но вот если она еще чего принесет — точно вас познакомлю. Веришь мне?
— Ладно, как скажешь… но о чем-то ты не договариваешь. Темнишь что-то! Мы же с тобой столько лет уже знакомы! Ладно, я понимаю, это не твоя тайна, и ты ничего не можешь сделать, я прав? Прав, конечно, по твоей хитрющей физиономии вижу. Сфотографировать, конечно, тоже нельзя?
— Извини… — разведя руками, снова повторил Антон Михайлович. — Я еще вот что хотел у тебя спросить. Ты же собираешь сведения о дуэльных правилах разных эпох?
— В какой-то мере, — скромно подтвердил оружейник. — Знаешь, это трудно себе представить, но в течение восемнадцатого и начала девятнадцатого веков дуэльные правила нигде никем не записывались, и тем более не издавались. Они целиком принадлежали исключительно устной традиции, поэтому до нас мало что дошло. В основном из художественной литературы. Правила поединка определялись самими дуэлянтами и щепетильными в вопросах чести секундантами. А появившийся потом французский кодекс Шатовильяра и многие другие писаные правила так и не прижились. Дуэли, обычно, были повсеместно запрещены и преследовались законом, поэтому проводились, чаще всего, на природе, в спокойных местах, где противникам никто не мог помешать. Так в чем вопрос?
— В каких случаях осуществлялась дуэль с разным оружием у противников?
— По-моему ни в каких. Не помню таких случаев. Только поединки гладиаторов в Древнем Риме, но это не совсем то…
— А когда у одного противника был меч, а у другого кнут? Такое было возможно?
— Один только кнут? Одного кнута мало, еще нужен кинжал или что-то типа того.
— Зачем? — удивился профессор. Все-таки он был специалистом в другой области, и оружейные тематики, тактики сражений, никогда серьезно не интересовали его.
— В одну руку брали кнут, а в другую — кинжал. Ведь как использовался боевой кнут? Нападавший взмахивал им, захлестывал врага, часто всадника, а когда хлыст обматывался, то нападавший дергал на себя и насаживал противника на кинжал. Для этого надо быть большим мастером своего дела, знать массу тонкостей, чтобы вот так владеть кнутом.
— А я не в курсе. Вот ведь как оно бывает… Занятная штука жизнь!
— Ладно, пойду я, спасибо за чай — мне еще надо с внуком погулять. А ты — позвони, если для меня будет что интересное! Обязательно!
Проводив своего друга, Антон Михайлович включил компьютер и полез в Интернет. Пришла куча писем, но профессор даже не стал на них смотреть.
В ближайшие сутки его интересовало не это.

5. Свобода внутреннего прокурора

Отвоеванные им сутки заканчивались. Двадцать четыре часа уже на исходе, и скоро должна была прийти Габриель. Или Лилит. Или они обе. Но профессор не испытывал никакой нерешительности или неловкости, вот только ожидание утомило его. Он принял решение.
Когда в прихожей раздался звонок, Антон Михайлович испытал заметное облегчение. Он вообще терпеть не мог чего-либо ждать, и не важно чего: хорошего, плохого или эмоционально нейтрального. Ожидание раздражало и выматывало, причем так было всегда, еще с юности. Он отпер замок и открыл дверь. На площадке стояла Габриель. Ее вид совершенно не изменился — выглядела она точно так же, как в их первую встречу. Накануне, у лифта.
— Отдайте мое оружие! — заявила она с порога.
— Идите и забирайте. Дверь открыта.
— Отдайте! — повторила она.
— Вы что, не можете взять его сами? — удивился Антон Михайлович.
— Вы должны мне вернуть его.
— Почему?
— Отдайте, это мой меч! — в этот момент Габриель на секунду стала похожа на маленькую девочку, у которой мальчишки в песочнице отобрали любимый совочек.
— А, так я могу и не отдавать? — удивился своей запоздалой догадке профессор. — Мне этот клинок очень нравится, знаете ли. Дорог, как память. Мне приятно на него смотреть. С вашей силой и возможностями так ли уж трудно справиться со стариком? И потом, что-то мне подсказывает, что вы всегда сможете найти себе замену.
Зная, с кем он разговаривает, Антон Михайлович уже ничему не доверял, а своим ощущениям в особенности. Габриель казалась расстроенной. Или только делала вид?
— Все не так просто, — ответила она. — Я потеряла свое оружие в бою, и теперь это ваш трофей, и забрать его я могу только путем битвы. А сражаться со смертными нам запрещают.
— Но я же не дрался с вами. Я просто наступил на рукоятки, когда вы обе потеряли свои игрушки.
— Это неважно. Мы потеряли наше оружие во время схватки. А вы захватили его. Кстати, Ли в таком же положении, что и я.
— Тогда не отдам, — с неожиданным для себя самого упрямством заявил Антон Михайлович. — Была такая детская игра: «Цап — моё».
— Вы… да вы отдаете себе отчет…
— Вполне. Я видел вас в схватке и отлично понимаю, с кем сейчас разговариваю. Если я потеряю жизнь — то хоть доставлю вам немного проблем, а это уже приятно. Порадуюсь напоследок. Как я понял из ваших слов, вы и вам подобные существа не могут напрямую вмешиваться в дела нашего мира.
— Ну, что ж… пусть будет так, — неожиданно быстро и легко согласилась Габриель: профессор уже настроился на долгий и утомительный спор. — Оставляйте. Но прежде чем нам расстаться навсегда, я хочу сказать одну вещь… Только одну. Раскрою маленький секрет.
— Да? Что вы имеете в виду? Секрет важный?
— Для вас важный. Очень. Ли хочет вас обмануть.
— Она мне не даст того, что обещает?
— Даст, но ненадолго. Дело в том, что вас и вашего аспиранта хотят уничтожить. Причем — обоих. Она это знает, и на это очень рассчитывает — при таком ходе событий ей меньше хлопот.
— И кто же эти злоумышленники? И причем тут мой аспирант?
— Ну, уж нет! Вы отказались от моей помощи, продались этой дьяволице, потом забрали мое оружие, вот сами и выпутывайтесь. Вам будут доступны все данные, и вы получите все возможности, чтобы разобраться в происходящем. С вашим умом задача вполне осуществима, а я ухожу. Прощайте.
Когда она ушла, Антон Михайлович так и остался стоять посреди прихожей.

Очаровательная брюнетка появилась сразу после ухода Габриель. Не прошло и пяти минут.
— Отдайте мой хлыст. — Жестко не то сказала, не то приказала Лилит вместо приветствия.
— Черный кнут? — зачем-то уточнил профессор. — Не хочу.
— Как не хотите? — удивилась девушка.
— Никак не хочу. Наше соглашение в силе? Вот и действуйте. А кнут — это мой трофей. Хоть и случайный, но трофей, и он останется у меня, он мне нравится, знаете ли. Мне с ним спокойнее как-то.
— Это Габи так вас подговорила?
— Меня? Вы что? Она ушла и, как я понял, уже навсегда. Напоследок пугала меня всякими страшными карами и требовала свой меч. Я его тоже не отдал.
— Похоже на нее, — согласилась Лилит. — это она умеет. Пугать. Нет, чтобы сделать что-то полезное, а вот запугивать… еще обвиняет нас… Ладно, мы-то с вами не раз встретимся, я от вас уже не отстану! Теперь по нашему делу. Нам потребуется здоровый молодой человек, как донор.
— Донор чего? Не понимаю…
— Мозга, вернее — тела. Мне вполне походит ваш ученик. Я его видела — молодой еще, и голова свежая. Здоров, не болеет ничем. Есть у него правда некоторые странные чудачества и дурные привычки, но это так, мелочи. К тому же всегда можно сказать, что вы завещали ему свои незаконченные работы, да и вообще все свое… Квартиру, например. Вот его и возьмем.
— Погодите, то есть как это — «возьмем»? Для чего?
— Для вас. Я перенесу ваше сознание в его мозг, а его тело станет вашим. Вы станете им. Вернее — он станет вами.
— Почему он? Я ж его хорошо знаю, это мой аспирант, он же мне почти как сын!
— Давайте без пафоса! Вам не идет. Какой еще сын? Вы своего родного-то знать не желаете! А это — совсем чужой человек, и чем он лучше кого-то другого?
— Но погодите… ведь для его сознания, для его личности это будет означать смерть?
— Безусловно. Да, его сознание исчезнет. Зато ваша личность получит новую жизнь, не забывайте — именно это сейчас для вас главное и основное!
— Постойте… — растерянно проговорил Антон Михайлович. — Я ничего не понимаю…
— Да все вы прекрасно понимаете. Вам сейчас нужно новое молодое тело. Я не смогу омолодить ваше. Я только сумею перенести ваш разум, вашу память и ваш жизненный опыт в другой носитель, в другой мозг.
— Погодите… я так не могу… но вы же обещали, что…
— Что именно? Я обещала вам молодость и новую жизнь. Вы получите и то, и другое. А омолаживать вашу дряхлую плоть я не собиралась, да и не умела никогда.
— И что теперь делать? — беспомощно спросил он. — Вы предлагаете мне практически убить своего ученика… принести его в жертву…
— Ну и что из этого? Давайте без излишних сантиментов! В конце концов, патетика вообще не ваша область. Если вы вообразили себя таким уж поборником морали, высокой нравственности и справедливости, то вспомните, как вы с друзьями ходили в горы? Тянь-Шань, Пик Победы, помните? Как вы шли в связке с вашим первым учеником, и, как вместо того, чтобы вытащить его, когда он сорвался, отпустили страховку? А могли бы и вытащить! Но вы прекрасно тогда осознавали, что ситуация сложилась угрожающая. Опасная для вашей жизни, вот и подстраховали себя. Из-за мерзкой погоды и трудных условий восхождения никто ничего не заподозрил, а потому все решили, что произошел обычный несчастный случай — заурядная ситуация на той горе. Но вы-то прекрасно осознавали что делаете, и причина гибели друга была вам отлично известна! Вот где находится ваша личная точка отсчета!
— Если бы вы знали, как я страдал после этого! Сколько ночей…
— Опять патетика? — Лилит презрительно сощурила глаза. — Не надо. Вы со мной? Или я ищу какие-то другие пути для решения моей проблемы? У меня есть запасной вариант, пусть и не столь красивый, но есть! Например, такой: я обрабатываю каких-нибудь бандитов, они грабят вашу квартиру, продают все ценное имущество, а я делаю так, что ваши материалы кто-то где-то публикует, и получаю нужный мне результат. Просто и быстро. Только вам в этом варианте места уже не останется — вы погибните. Итак? Мы работаем?
— Подождите… — тихо повторил Антон Михайлович. — А как это все будет?..
— Будет происходить? — переспросила брюнетка. — Не дергайтесь так, все пройдет нормально, не впервой. Правда, возможна небольшая амнезия — вы не будите помнить последние двенадцать — двадцать часов. Но это снимет возможные проблемы с вашей психикой. Значит, работаем?
— Работаем, — согласился Антон Михайлович. Он был противен себе до омерзения. Его внутренний прокурор замолчал: наверное, взял отпуск или уволился.
— Вот и хорошо, что работаем. Разумно. А теперь вы должны успеть…

6. Пик Победы

На другое утро Антон Михайлович успел сделать ряд важных звонков, отправил по электронной почте с десяток писем и распечатал несколько страниц. От руки написал еще пару документов, положил все это в папку, ее в портфель, оделся и, обругав погоду, направился к ближайшему нотариусу.
За ночь погода совсем испортилась. Пошел снег — как говорил классик, «сделалась метель», и жесткие снежинки хлестали профессора по лицу. Прикрываясь от колючего снега, Антон Михайлович вдруг необыкновенно ярко вспоминал похожую, но несравненно более жестокую пургу в горах, когда он в молодости совершал восхождение на Тянь-Шане. Пошли обрывки воспоминаний, яркие куски минувшей жизни…

Пик Победы (по-киргизски — Жеңиш Чокусу) из-за вечно царящей там очень скверной погоды, всегда считался весьма коварной горой, и пользовался у альпинистов исключительно дурной репутацией. Пик стоит на границе двух климатических зон: с севера, из Сибири, поступает влажный прохладный воздух, а с юга, со стороны пустыни Такла-Макан, сухой и горячий. Поэтому на «Победе», как называется пик на альпинистском сленге, почти всегда ветра ураганной силы, вечные снегопады и отвратительная видимость. Официально Пик открыли в тридцать восьмом году двадцатого века, но точно определить его высоту сумели лишь во время войны, в сорок третьем. Тогда и выяснилось, что гора на полкилометра выше пика Хан-Тенгри. Географическое открытие состоялось так поздно именно из-за труднодоступности и почти постоянной облачности, скрывающей вершину. Пик был назван в честь будущей победы над нацистами, в реальности которой никто уже тогда не сомневался.
Трудно сказать, о чем вообще думал руководитель Ленинградской секции альпинистов, испытывал ли он какие-либо сомнения, когда в шестьдесят восьмом году повез свою группу на Тянь-Шань покорять пик Победы. Группа была молодой, еще плохо спаянной, и совсем «дикой». Каким образом они при этом умудрились получить допуск в погранзону — сейчас сказать уже сложно. Руководитель явно не очень размышлял о дьявольской закономерности, которая следовала из ежегодной статистики восхождений на «Победу»: за достижение своей вершины гора всегда брала жизнь одного или нескольких восходителей. Большинство погибших так и не сняли с ледяного гребня горы до сих пор. При нынешнем потеплении климата вмерзшие трупы людей из склонов вытаивают, и, по рассказам альпинистов, картина кладбища на высоте семи тысяч метров представляется ужасающей. Снять тела альпинистов зачастую нет никакой реальной возможности, еще и потому, что вертолеты при большой разреженности воздуха просто не могут туда долететь. Так и покоятся непогребенные останки там, где их настигла смерть… Если в каком-то сезоне на том пике никто не погиб, то это означает, что на вершину просто никто не ходил в этот год. Исключения из правила случались, но нечасто. Даже при современном качественном снаряжении счет потерянных жизней при восхождении на пик Победы уже превосходит число победителей, а что говорить о сорокалетней давности?
В том году на злополучную вершину восходители еще не поднимались.
Опытный уже спортсмен, молодой кандидат исторических наук, Антон Карпов шел в паре со своим другом и первым учеником — только что поступившим в аспирантуру Димой Погодиным. За плечами тридцатилетнего Антона был Кавказ, Памир, а на Тянь-Шане — Хан-Тенгри, но Дима ходил только на Кавказе да в Крыму. Они взяли неоправданно большой запас еды и разного снаряжения, в чем была уже вторая их ошибка. И, как показало время, ошибка эта стала для Димы роковой…
Друзья торопились — время их поджимало. Они спешили вверх, когда подошли к опасному ледопаду по пути на перевал Дикий. Обычно этот участок проходят утром, чтобы сэкономить время и успеть до темноты, из-за чего стартовать приходилось часов в пять утра. Место оказалось очень неприятное, даже страшное. Сверху висели предательские серакки, снизу огромные борозды, конуса лавин и обвалов. Репутация этого участка была весьма зловещей. Антону вдруг стало страшно и очень не захотелось идти туда. Он поменял маршрут и сообщил своему напарнику, что они попытаются найти иной, обходной путь. Немного подумав, они пошли в боковой провал между нависающими серакками.
Налетела пурга, и серакки исчезли из вида. Можно было повременить, переждать ветер и успеть пройти маршрут. Или вернуться назад, потеряв день, но Антон ненавидел любое ожидание. А до вершины, казалось, уже рукой подать. Вот она, рядом, и сбегать туда — пара пустяков! Но нет. Здесь не равнина, а значит, с каждым десятком метров все значительнее в свои права вступали законы этой страны, чуждой самой человеческой природе. Эта страна, хоть и смертельно опасная, но чрезвычайно влекущая своей сумасшедшей красотой и суровой непредсказуемостью, не отпускала потом никогда, преследуя в снах и воспоминаниях. Восходители оставили рюкзаки, запомнили место и продолжили тяжелый маршрут…

Антон Михайлович помотал головой, отгоняя неприятные мысли вместе с обрывками тяжелых воспоминаний. Небольшая толпа в приемной конторы немного смутила, но, так как ожидающих было всего человек десять, с которыми уже работали два помощника нотариуса, профессор занял очередь сев на уступленное кем-то место. Уточнив у секретаря, сможет ли он рассчитывать сегодня на оформление необходимых ему документов, Антон Михайлович услышал ответ: «Да, конечно, подождите в очереди». Опять ждать! Тем временем очередь постепенно рассасывалась — кого-то вызывали, кто-то уходил сам, кто-то просто исчезал, как по волшебству. Спустя час терпение профессора начало истощаться. Антон Михайлович встал, открыл дверь кабинета, и громко спросил, смогут ли его все-таки осчастливить? В ответ на это нотариус — толстый мужик лет пятидесяти в спортивной синтепоновой безрукавке, какие обычно носят туристы, недовольно отозвался:
— А вы ко мне записаны на этот день? Вы предварительно регистрировались на прием?
Эти вопросы повергли профессора в полное недоумение.
— Нет, а что — разве надо? — не сразу ответил он.
— У нас сегодня много дел. Сейчас мы начинаем работать с договорами, поэтому записывайтесь и приходите, когда вам скажут.
— Извините, но мне нужно срочно! И потом, мне сказали, что смогут принять сейчас, — возразил профессор. Однако грозный нотариус гнул свою линию:
— Ну, не знаю. Попробуйте подождать… Но вообще-то я не думаю, что у моих помощников будет какое-то окно. Мы работаем только по записи, и что вам там сказали, я не в курсе. Попробуйте…
Профессор молча подошел к секретарю, протянул пятитысячную купюру, и снова сел на стул. Опять на него навалились тягостные воспоминания.

…Обратный путь с вершины оказался заметно труднее подъема и превратился в сплошное мучение. Погода совсем испортилась, ветер продолжал крепчать, крутил снег, лишая восходителей всякой видимости. Нещадные порывы один за другим бросали в лицо мелкие ледяные кристаллы и грозили перейти в непрерывный напор. Собственных следов уже давно не было заметно, и люди старались идти, не теряя друг друга из вида, вдоль гребня горы. К семи часам вечера они окончательно выбились из сил и потеряли ориентировку. Выход оставался один — остановиться, закопаться в снег и переждать там до утра. Но как это сделать практически? Пробовали копать плотный, почти твердый снег ледорубами, но результаты были мизерные, а силы уходили. Вдруг совершенно неожиданно все стихло. Тучи ушли куда-то вниз, появилось голубое небо, и погодный кошмар пропал так же внезапно, как и возник. Сориентировавшись, альпинисты увидели, что каким-то чудом шли совершенно правильно и до рюкзаков уже рукой подать. Между тем начинало заметно темнеть.
В наступающей темноте, практически в сумерках, они дошли до своих рюкзаков, надели их, и стали присматривать более-менее пригодное место для ночевки. Уже в темноте решили спускаться по острому снежно-ледовому гребешку. Дима шел впереди, на расстоянии укороченной веревки, а Антон, страхуя, двигался за ним следом. Шли предельно осторожно, и Антон все равно повторял про себя: «Осторожнее, медленнее, не спешить». Впереди темнел лишь силуэт Димы. Вдруг он пропал и раздался крик: «Держись!» Антон инстинктивно воткнул в плотный снег ледоруб и всем телом навалился на него. Но рывок веревки тут же выдернул его, сорвал Антона, и он вслед за Димой покатился вниз по крутому снежному склону в сторону ледника Звездочка. Антон хорошо помнил, что ледяные поля Звездочки лежат под ними на пяти тысячах метров, а сами они — на высоте семь четыреста. Знал он также, что крутой склон продолжается всего лишь метров пятьдесят, а дальше — край и обрыв к леднику. Вертикальная двухкилометровая скальная стена. В тот же момент Антон со всей очевидностью понял, что задержать падение не в силах ни он, ни Дима…
Но вот падение прекратилось: последовал неожиданно резкий рывок, и Антон больше не скользил по склону, а застрял на тросе, обмотавшемся вокруг его левой руки. Боясь поверить в это чудо и опасаясь пошевелиться, чтобы не сбросить случайно зацепившуюся за что-то веревку, Антон закричал Диме. Тот ответил, что цел и невредим. Видимо, веревка из-за того, что Антон поленился собирать ее в кольца, врезалась в перегиб на снежном склоне, да так основательно, что затормозила, а потом и остановила падение. Антон снова закричал, чтобы Дима не делал никаких резких движений, а бережно выдалбливал ступеньки ногами в снегу или во льду. Сначала отклика не последовало, но потом Дима ответил, что вокруг него нет ни снега, ни льда. Повернув голову и посмотрев в сторону напарника, Антон понял, что не видит его, а веревка, врезаясь в плотный снег, уходит куда-то за край близкого уже обрыва. Бездна начиналась метрах в двух от Антона. Пока он соображал, как бы вытянуть напарника, висящего на вертикальной стене, движение возобновилось. Медленное, но предательски необратимое движение вниз. Страховочный трос, похоже, мог не удержать их обоих. Вот тут-то Антон и крикнул Диме, что немного стравит трос, а вместо этого просто освободил свою руку, наблюдая затем, как шнур врезается в снег и утягивается вслед за падающим в пропасть Димой. Если бы не потеря времени на обход ледяных завалов, если бы не излишняя тяжесть рюкзаков, если бы не эти ошибки, они бы не сорвались, и напарник Антона остался бы жив. Конец троса до чрезвычайности больно ударил Антона по лицу, разрубил бровь и исчез за краем обрыва…

Юридическая справка:

Совершение завещания представляет собой ряд юридически важных процедур, предусмотренных законодательством и отражающих волю завещателя. Как и сто и двести лет назад, для этого необходимо нотариальное удостоверение, причем перечень персонажей, которые имеют право выполнять обязанности нотариуса, существенных изменений не перенес за многие годы. Кстати, функции нотариуса в ряде случаев может исполнять офицер, капитан воздушного или морского судна и другое должностное лицо. Однако кое-что все-таки изменилось. В частности, закон требует, чтобы в момент подписания присутствовал некий свидетель. Причем у завещателя есть право приглашать для удостоверения завещания другого нотариуса, если для этого есть реальная возможность. Короче — нужна еще одна подпись, и все. И эту подпись может поставить какой-нибудь другой нотариус, или просто помощник нотариуса.
Существуют наследования по закону и по завещанию. По закону, наследники бывают первой, второй и третьей очереди. А если уж углубляться в историю и специфику — то наследование — один из важнейших институтов гражданского права, начиная еще со времен древнеримского законодательства. Наследование позволяет человеку накоплять собственность не только для себя, но и дает уверенность, что после смерти имущество перейдет родственникам или с собственностью поступят согласно желанию завещателя. Таким образом, обеспечивается своего рода имущественная преемственность.
Согласно действующему закону, завещание составляется самолично наследодателем либо записывается с его слов самим нотариусом. Причем завещатель вправе оставить свое имущество какому угодно наследнику, в том числе и недостойному на момент составления завещания. Наследодатель вовсе не должен как-то мотивировать и кому-либо объяснять свои действия. Он может, не только завещать собственное имущество, но и лишить кого-нибудь наследства. Завещание по-прежнему может быть написано как относительно имущества, уже имеющегося у завещателя, так и относительно того, что он получит в свою собственность в будущем. Сам документ может стать либо нотариально заверенным, либо сданным нотариусу на хранение. Те завещания, что сданы на хранение нотариусу отличаются от обычных тем, что нотариус не видит ни формы их, ни содержания. Завещатель лично отдает нотариусу запечатанный конверт и подтверждает, что это именно завещание, а не старая газета.

Голос секретаря нотариуса вернул Антона Михайловича к сегодняшней реальности: ему предлагалось пройти в кабинет. В результате документ был готов прямо на глазах. Оперативность процесса приятно удивила профессора — он оформлял завещание, и уже настроился на долгую и мучительную процедуру.
Однако возможные коллизии не коснулись тогда личности Антона Михайловича. Он принес бумаги, их запечатали, все оформили в соответствие с законом и положили на хранение в сейф, сделав об этом соответствующую запись к книге учета.

7. Доцент и Соловей

Книга учета прихода и ухода сотрудников казалась анахронизмом, пережитком советских времен. Но администрация неизменно требовала вести эту книгу, что давно уже раздражало заведующего Кафедрой теории и истории управления Московского гуманитарно-исторического университета, доцента Алексея Викторовича Лунькова. Причем книга учета только добавила малую толику к общей массе негатива, копившегося в его сознании. Мало того, что ходили упорные слухи о возможном слиянии его Кафедры с Кафедрой Прикладной социологии, так еще и кадровая проблема доставляла массу хлопот. С одной стороны старик-Карпов, с его непомерными амбициями и апломбом. С другой — Машка с ее упругим гибким телом и требованиями должности старшего преподавателя. А с третьей — ректорат, с планами по сокращению штатов и (не дай бог!) объединению. Причем уволить Карпова не разрешал именно ректор, почему-то питавший излишне дружеские эмоции к этому вздорному старику. Почему? Он сегодня вон даже на свою лекцию не пришел. Заболел что ли? Так мог бы и позвонить. А если проведут слияние, то ему, Алексею Лунькову, ничего не светит. Заведующим останется зав Социалки, он там у них профессор, а Луньков — всего лишь доцент. Срочно нужно делать докторскую, но когда? Время, время… Купить? Это сейчас вполне реально, но жалко денег, да и опасно, даже по нынешним временам. Кругом столько недоброжелателей, что если возникнет хоть малейшее подозрение, что писал не сам, съедят с потрохами, и не подавятся. А там и на ректора выйдут, дойдет до ВАКа…
Из беспокойных раздумий Алексея Викторовича вывел сигнал переговорного устройства.
— Алексей Викторович, это вас, по городскому, — сказал селектор голосом кафедральной секретарши. Вообще-то на кафедре держать секретаря не полагалось по штату, но Мариночку оформили на инженерную ставку.
— Кафедра, — привычным голосом ответил Луньков, приложив к правому уху прохладную телефонную трубку.
— С вами говорят из управления внутренних дел Юго-западного округа, — произнес официальный мужской голос. — Капитан Соловей, Сергей Николаевич. С кем я разговариваю? Представьтесь, пожалуйста.
— Заведующий Кафедрой теории и истории управления МосГИУ, доцент Луньков, Алексей Викторович, — послушно отрекомендовался он. Голос в телефоне действовал как некий дисциплинирующий фактор. — Что-то случилось?
— Карпов, Антон Михайлович… у вас есть такой?
— Да, конечно, профессор Карпов.
— Он работает у вас? Вы его хорошо знаете?
— Разумеется, а что с ним? — снова вопросом ответил Алексей Викторович, стараясь говорить предупредительнее. Официальный тон на том конце провода настораживал.
— А где сейчас может быть Карпов? — не ответив, задал очередной вопрос капитан Соловей.
— Не знаю, у него по расписанию первая пара, но он не пришел. Вообще-то очень нехарактерно для него…
— Скажите, а кто-нибудь может сейчас подъехать по адресу, который я продиктую?
— Что-то произошло?
— Да. Вчера был найден труп, с документами на имя Карпова Антона Михайловича в кармане. Кроме паспорта обнаружено удостоверение вашего университета.
— А как выглядит… тело?
— Пожилой человек, лет семидесяти, седой, волосы коротко подстрижены. Был одет: черное кашемировое пальто, черные брюки в тонкую белую полоску, черный пиджак. Носки…
— А нет ли у него на лице каких-нибудь особых…
— Особых примет? Есть. Над левой бровью старый вертикальный шрам около четырех сантиметров длиной и примерно полсантиметра шириной. Из-за шрама, бровь выглядит…
— Это он. Это — Антон Михайлович.
— Вы сообщите родственникам? У вас есть их телефоны? Нужно провести официальное опознание.
— По-моему у него не было никаких родственников. Хотя — нет, постойте, вроде бы есть сын, но он где-то за границей что ли…
— А как с ним связаться?
— Я даже не знаю… но вероятно это можно будет выяснить, — сказал доцент, вспомнив про аспирантов Карпова. — Я спрошу у его учеников, если они доступны для общения. Но сейчас их нет на кафедре.
Из учеников Карпова реально доступными оказались только двое: Николай Латников и Вера Смирнова, причем последняя защитилась в прошлом году и сразу же перевелась к филологам. А у Латникова, если Лунькову не изменяла память, на эту весну была назначена предзащита. Все остальные — кто ушел в бизнес, кто уехал за рубеж, а кто удачно вышел замуж и банально сидел дома.
— Видите ли, опознание нужно провести сегодня, — настаивал Соловей. — Вы не смогли бы приехать лично? Ведь это ваш сотрудник, и вы знали его хорошо.
«В крайнем случае, — подумал Луньков, — если там окажется Карпов, то я буду первым, кто сообщит новость в ректорат. А если так, то может сыграть на эффекте внезапности, и мне что-то удастся с этого получить. Например, Машку назначить старшим, а там глядишь, и часы Карпова ей передадут. За это уж она мне потом отработает по полной программе!»
— Я приеду, — согласился Луньков, представив, как именно отработает свое назначение его бывшая аспирантка.
— Хорошо, Алексей Викторович. Запишите адрес. Записываете? Страстной бульвар, пятнадцать, строение шесть, Патологоанатомическое отделение Городской Клинической Больницы номер двадцать четыре. Запишите еще мой телефон… — Луньков записал. — Как только будете готовы, позвоните мне.
Когда милицейский капитан повесил трубку, доцент надавил на кнопку старомодного селектора.
— Мариночка, найдите мне, пожалуйста, Латникова. Попросите срочно приехать на кафедру и дождаться меня.
— Хорошо, Алексей Викторович. Это срочно?
— Очень. Похоже, Антон Михайлович умер…
— О господи! — вполне натурально притворилась секретарша. Она явно подслушивала разговор с милиционером.
— Да, беда. А сейчас мне придется ехать на опознание. И еще узнайте все, что сможете, о родственниках Карпова. Но это — не так срочно. Все остальные дела сейчас отложите, подождут. И еще к вам просьба — ничего пока никому не говорите, есть вероятность, что это всего лишь ошибка. Я вам позвоню, когда ситуация более-менее прояснится.
— Хорошо, Алексей Викторович…
Словно сомнамбула, доцент оделся, спустился вниз, подошел к своей машине и уже пискнул сигнализацией, как вдруг передумал. Он положил в карман ключи от своей машины, набрал и отправил короткое СМС-сообщение, после чего быстрым шагом направился к ближайшей станции метро.
Все-таки первая половина рабочего дня — не самое подходящее время, чтобы разъезжать по городу на своей машине. Пробки на дорогах Москвы стали последнее время настоящим бедствием — транспортные заторы сделались едва ли не основной проблемой. А все многочисленные предложения, которые сегодня рассматриваются властями, ничего не дадут, так как давно устарели и нацелены на вчерашний день. Единственный путь — выселить из Москвы весь бизнес, перенести куда-нибудь в район нового бетонного кольца. Конечно, придется построить дополнительные офисы, банки, поселки и города… но это лучше, чем задыхаться в ловушке, в которую сейчас превратилась столица.
Столичное метро тоже не сильно радовало. Тут опять-таки случались пробки, но не транспортные, а людские. Не так давно из-за бурного наплыва пассажиров на станции «Парк культуры» закрыли несколько дверей на вход, и остановили один из эскалаторов. Говорят, чтобы не возникла давка. Московский метрополитен давным-давно не справляется с потоком пассажиров. Под землей стало совсем тесно, и малейший технический сбой в работе метро, плановый ремонт или, не дай бог, какое-то происшествие, приводят к пробкам. Конечно, дело не только в метрополитене, проблема гораздо шире — сам мегаполис давно уже превратился в гигантскую транспортную пробку.
Но, если ничего форс-мажорного не случается, то пробок в обычном, автомобильном понимании этого слова в метро все-таки нет — москвичи рассчитывают на него как на самое верное средство добраться из пункта «А» в пункт «Б». Здесь довезут всех и вовремя. Поэтому Луньков и предпочел своему автомобилю столичную подземку.
Подземка не подвела. Опознание прошло на удивление быстро и безболезненно. Конечно же, в морге лежало тело Антона Михайловича. Отправив Мариночке короткую эсэмэску — «это Карпов», Алексей Викторович поехал назад. На кафедру.

Первое что увидел Алексей Викторович, вернувшись в вестибюль основного университетского здания (кафедра располагалась в главном корпусе), был здоровенный некролог. Блок какого-то текста, портрет Карпова в черной рамке и четыре мелкие гвоздички на длинных худосочных ножках, безвольно стоявшие в стеклянной бутылочке из-под кетчупа.
«Успели уже, — недовольно подумал доцент. — Подсуетились! Уже и некролог умудрились состряпать! Я же просил, повременить! Хоть бы вазочку приличную нашли, что ли, вместо этой банки…»
Только он хотел обрушить на голову Мариночки всю тяжесть своего начальственного гнева, как та не дала ему даже рта раскрыть:
— Алексей Викторович! — защебетала Мариночка. — Я знаю, что вы хотели пока подождать с официальными мероприятиями, но позвонил ректор, и велел срочно… Там же и некролог написали… в ректорате. Еще декан вас разыскивает.
— Ладно, Мариночка, не переживайте так. Все нормально. Латникова удалось отыскать?
— Да, но он у себя дома, заболел, поэтому и отключил телефон. Он сам позвонил и сказал, что будет не раньше чем через неделю. Грипп. А еще звонил декан…
— Заболел? Как это не вовремя… А что декан?
— Просил вас срочно к нему зайти. Как только вы появитесь, — тараторила Мариночка. — Я собиралась вас соединить, но Сергей Олегович сказал, что не надо, что как вы прибудете, то просто зайдете к нему.
— Хорошо, Мариночка, спасибо. У меня к вам просьба, — сказал Луньков, окидывая рассеянным взором притихших сотрудников кафедры, тех немногих, что сейчас сидели за своими столами. Только сейчас он подумал, что вместо того, чтобы окучивать Машку с ее спортивным телом, надо было бы в свое время всерьез заняться секретаршей. Мариночка Ухова считалась обстоятельной девушкой и позволяла себе юбочки только чуть выше колен. Алексей Викторович на секунду представил себе, как он ставит Мариночку раком, закидывает юбку ей на спину, сдвигает в сторону полоску трусиков… Но время упущено: сейчас ее регулярно трахал декан, поэтому Луньков очень жалел, что так и не поимел Мариночку. Официальное обращение на «вы» только подчеркивало дистанцию, которую приходилось соблюдать. Эх, чего уж теперь…
— Да, Алексей Викторович?
— Возьмите у меня в кабинете вазу со шкафа, налейте воды и переставьте цветы из той бутылки, что у некролога внизу. А то — неприлично даже, позорище одно.

8. Страсти по декану

Не заходя к себе, Луньков повернулся, вышел в коридор, проследовал до дальнего поворота, свернул налево, еще немного прошел, и привычно открыл черную, обитую пупырчатой искусственной кожей дверь.
— Здравствуй, Наденька, — Алексей как можно печальнее поздоровался с толстой и некрасивой секретаршей деканата. — У себя? Он меня ждет.
И, не дождавшись ответа, сразу же подошел к следующей двери, обитой такой же кожей, но почище и посвежее. Блестящая латунная табличка уведомляла:

МосГИУ
социологический факультет
декан
ПРИЗОРОВ 
Сергей Олегович 
Профессор

С ненавистью взглянув на эту пластинку, Алексей невольно поморщился, повернул прохладноватую бронзовую ручку, отшлифованную до блеска бесчисленными дланями, и вошел в кабинет декана, аккуратно прикрыв за собою дверь.
— Заходи, присаживайся, — в качестве приветствия сказал Лунькову полнеющий мужчина с глубокими залысинами выше лба. — Ты как? Наверное, уже знаешь, мы понесли тяжелую утрату…
Декан был чуть ниже среднего роста, лет тридцати пяти. Уже начинающий хорошо лысеть, с маленькими черными глазками, бегающими из стороны в сторону, небольшой черной бородкой и усиками, как у Митча Силпа в роли Дэвида Блейна. После тридцати лет, от неукротимой любви к пиву и курению, Сергей Олегович сделался обладателем очень хорошо заметного живота, желтых зубов и достаточно грубого с хрипотцой голоса. Сейчас он казался каким-то растерянным, подавленным и помятым. Его обычно уверенная манера общения куда-то исчезла. Время от времени он «зависал», как плохо отлаженный компьютер, переставал реагировать на внешние раздражители, а его взгляд неподвижно фиксировался на чем-то невидимом для посторонних глаз.
— Сергей, я уже читал некролог, — не выдержал Луньков. — Давай прямо, мы не на собрании. Сразу к делу, и не тяни, умоляю тебя. У меня еще вечерняя пара сегодня.
Изменения в своем давнем знакомом, Алексей приписал стрессу после неожиданного известия о гибели Карпова. С деканом факультета они когда-то учились вместе на одном курсе, и в неофициальной обстановке обращались друг к другу по имени и на «ты». Это только на ученых советах и всяких заседаниях включалось официальное «вы» и имя-отчество. В свое время, став профессором, на очередное обращение к себе — «Сережа», Призоров немного скривился и убедительным тоном сказал Лунькову: «Вообще-то меня зовут Сергей, и прошу впредь именовать меня именно так. А на людях — Сергей Олегович, желательно на „Вы“, но это уж как будет удобнее». С тех пор наедине со своим бывшим однокашником Алексей чувствовал себя неловко — тот вон уже профессор и декан, а он, Луньков, только доцент и заведующий кафедрой, да и то неизвестно — надолго ли?
Наконец декан немного собрался и перешел к самому главному, к тому, из-за чего собственно и вызвал Лунькова:
— Ну, что ж, к делу, так к делу. Ты вроде бы не совсем ладил с Карповым, да? Не надо, не отвечай. Я в курсе… — сказав это, декан снова «завис».
— Ну и?.. — неопределенно спросил Луньков, когда надоело ждать продолжения. Ему захотелось нажать «reset» и перезагрузить Призорова.
— Значит так, — продолжил пришедший в себя декан, — принято решение, что ты, Алексей, возглавишь комиссию по организации похорон, поминок и разных связанных с этим дел. Возражений нет? Вот и отлично. Привлеки к делу нашу незаменимую Наталью Николаевну, она все умеет и все знает, как надо и как положено. Она у нас во всех похоронных комиссиях всегда состоит. Я тоже буду в этой комиссии, но возглавишь ее ты! Кроме траурных мероприятий, нужно подумать об издании посмертного сборника трудов Антона Михайловича. У него же остались неопубликованные работы? Вот. Деньги на это мы найдем, не проблема, а сам сборник выйдет под моей редакцией. Подготовкой издания займется Коля Латников под твоим непосредственным и чутким руководством, а я помогу. Я надеюсь, ты теперь сделаешься его руководителем, как диссертанта? — Алексей кивнул. — Вот и отлично! Антон Михайлович говорил, что Коля — дельный малый и там получится хорошая работа. Я видел некоторые его статьи, вполне на уровне, вполне. А ты-то когда свою защитишь? Докторскую? Среди народа упорные слухи ходят, что ты уже давно все написал. Так чего тянешь? Шлифуешь стиль? Пора, пора уже… Ладно, сейчас иди, у всех у нас куча дел, а вечером загляни ко мне, надо серьезно поговорить. Я позвоню.
Выходя от декана, Алексей Викторович прибывал в полной растерянности. Он не знал, что подумать и не мог даже предположить, о чем еще собирался с ним говорить декан.

Газета «Московский Боголюбец» («МБ ») писала на другой день:

В среду стало известно о смерти известного ученого-историка с мировым именем, профессора Антона Михайловича Карпова. Как сообщили корреспонденту «МБ» , ученый был найден мертвым накануне вечером в сквере Тверского бульвара, через который возвращался домой.
По одной из версий, неустановленные лица избили и ограбили его. Профессор не выдержал, и скончался от кровоизлияния в мозг прямо на лавочке. По другой версии, что придерживаются правоохранительные органы, гибель Карпова не имела насильственных причин, а обокрали его уже после смерти. Официально в университете подтверждают лишь сам факт смерти профессора: говорить о причинах и обстоятельствах гибели в пресс-службе отказываются до получения результатов экспертизы. «Сегодня в ректорат должны прийти данные экспертизы и заключение правоохранительных органов о причинах смерти Антона Михайловича», — сообщил заведующий Кафедрой истории управления Московского гуманитарно-исторического университета, доцент Алексей Луньков. Сотрудник университета сообщил, что Карпова ограбили: на нем не оказалось ботинок, пропал мобильный телефон, но документы были в наличии. По его словам при осмотре тела судмедэксперты обнаружили на голове убитого следы похожие на ушибы.
Поскольку судмедэксперты так и не дали четкого заключения по поводу этих следов, в сводке происшествий гибель Антона Карпова проходит не как «убийство», а как «скоропостижная смерть». По данным источника «МБ»  в органах внутренних дел, тело семидесятилетнего профессора обнаружили на лавочке в сквере Тверского бульвара около 20 часов. «Сведения об ограблении и тем более убийстве Антона Карпова не соответствуют действительности», — заявила позже пресс-секретарь московского ГУВД. По словам пресс-секретаря, тело Карпова обнаружили случайно — прохожий заметил, что хорошо одетый пожилой гражданин сидит без ботинок. Прохожий подошел и тронул старика за плечо, после чего, сидящий завалился набок. Вызвав милицию, неизвестный исчез. При покойном не оказалось никаких вещей, но не обнаружилось и следов насилия на теле умершего. «Судмедэксперты подтвердили, что никаких ушибов, ссадин, кровоподтеков и других признаков насильственной смерти нет, — добавила пресс-секретарь. — Единственное, что насторожило оперативников и медиков, это отсутствие обуви: погибший оказался разут. Но раз ограбления не было, это может означать лишь одно: кто-то из недобросовестных прохожих воспользовался ситуацией».
В Московском Гуманитарно-историческом Университете, где работал Антон Карпов, также считают, что фактором смерти ученого мог послужить геморрагический инсульт. «Правоохранительные органы первоначально нам заявили, что Антон Михайлович скончался от кровоизлияния в мозг. — Только потом мы узнали, что он был ограблен и проводится проверка», — рассказала корреспонденту «МБ»  сотрудница университета. Она также добавила, что на четверг на 10.00 назначено отпевание Карпова в московском храме Святителя Николая в Кадашах (1-й Кадашевский пер., 5/10).
Антон Михайлович Карпов родился в 1938 году в Петербурге. Блестяще окончил филологический факультет Ленинградского государственного университета, в 1967 году защитил кандидатскую диссертацию, а 1981 году получил степень доктора исторических наук. С 1988 — профессор. В 1990 стал заведовать Кафедрой мертвых языков исторического факультета Ленинградского Историко-Архивного института. С 1996 — профессор МосГИУ, параллельно читал лекции в других вузах. Был членом Мальтийского научного общества, специального научного совета при Институте европейской истории общества Макса Планка (Франкфурт-на-Майне), профессором Тюбингенского университета.
Область научных интересов профессора была необыкновенно широка. Историческая семиотика (наука, изучающая историю знаков и знаковых систем), а также история западноевропейской культуры, общественно-политической мысли, история Католической Церкви, история Инквизиции, история Европейского Средневековья и средневековая юриспруденция. Основные труды: «Повседневность в европейской мифологии»(1974), «Историческая семиотика Средневековья»(1981), «История инквизиции и Ренессанс» (1990), «Семиотика религиозных представлений»(1999), а также серия университетских учебников и множество научных статей. Число печатных трудов Антона Михайловича превышает две с половиной сотни.
С кончиной Антона Михайловича наука и культура понесли тяжелую утрату, но память, которую он оставил о себе, всегда будет светлой и останется жить в его трудах и делах его учеников.

Луньков не знал, да и не мог знать, что в то время, пока он «парился» на опознании в морге, в кабинет его непосредственного начальника постучалась молодая брюнетка.
— К вам можно? Здравствуйте, Сергей Олегович, — совершенно спокойно произнесла девушка, входя в кабинет декана. — Я ученица Антона Михайловича.
— Здравствуйте. Вы не с нашего факультета? Я вас что-то не припоминаю… — маленькие глазки Призорова так и ощупывали красивую фигуру девушки.
— Нет, я из другого ВУЗа, — она слегка опустила голову. — Антон Михайлович вел у нас спецкурс исторической семиотики.
— Да? Я и не знал, представьте себе. Видите, какая у нас с вами беда приключилась… Так что вы хотели?
— Можно с вами поговорить? Дело важное.
Сергей Олегович слегка усмехнулся, обнажая заметно пожелтевшие от табачного дыма зубы.
— Отчего же нет? Вот садитесь на диван, и давайте поговорим, — охотно согласился декан. Чувствовалось, что у него имеется богатый опыт общения с красивыми молодыми студентками, обращавшимися к нему с просьбами.
Девушка свободно расположилась на черном кожаном диване, что стоял у стены, положив ногу на ногу. Черные кожаные джинсы выгодно облепляли ее ниже пояса.
— Понимаете, какое дело… — брюнетка на секунду замялась, словно подбирая слова, — проблема в том, что незадолго до своей смерти, Антон Михайлович взял у меня для изучения некоторые материалы. Это семейные реликвии, имеющие к тому же высокую материальную ценность. Я понимаю, сейчас не время, похороны, и вообще не до того, но я бы хотела получить свои вещи назад. А то мало ли… затеряются, попадут не в те руки… Всякое может случиться. А насколько я знаю, он завещал все свое имущество факультету. Не кафедре и не университету, а именно факультету.
— А что это за предметы? — пробасил Призоров. — Что вы хотите этим сказать?
По выражению лица девушки можно было понять, что она совсем не пожалела, что начала этот разговор. Более того, она явно наслаждалась ситуацией.
— Во-первых — это антикварный кнут. У меня есть его фотка, вот…
С этими словами она протянула небольшую фотографию, величиной с почтовую открытку.
— Ого! — поразился декан, разглядывая снимок. — Наверное, ценная штука?
— Да, очень, — брюнетка медленно провела ладонью по своему бедру. — Антон Михайлович взял его у меня для того, чтобы показать эксперту. Кстати — этого эксперта можно спросить, он подтвердит. Еще там старинный меч и несколько документов.
Декан не мог оторвать взгляда от ног девушки.
— Вы знаете, — сказал он, — так вообще-то делать нельзя. Нужно доказать, что эти вещи не принадлежали покойному. Я не юрист, но только после открытия наследства… Это — полгода, не меньше. Кроме того, факультет не юридическое лицо, таковым является только университет.
— Может, имеется какой-нибудь иной путь? Более простой и короткий? — ее тон стал напоминать заклинание.
Сергей Олегович, сидящий до этого в кресле, вдруг очутился рядом на диване.
— Есть один такой способ, — сказал декан, — но вам в этом случае придется очень сильно постараться.
И тут его рука оказалась на правом бедре брюнетки. Пока, она ничего не отвечала, пытаясь только чуть отдалиться от декана. Но не тут то было, рука декана все энергичнее ласкала правое, а затем и левое бедро девушки. Он почти вплотную придвинулся к ней, и вот уже одной рукой обнимал ее за плечи, а другой весьма интимно трогал круглые коленки.
— Сергей Олегович… — начала было она, но он ущипнул ее за ягодицу.
— Тихо, тихо красавица! — сипло прохрипел Сергей Олегович, пытаясь расстегнуть ей джинсы, — не так резво! Слушай меня внимательно детка! Ты же не хочешь, чтобы кто-нибудь нас услышал? Ведь в таком разе я уже точно ничем не смогу тебе помочь, и все твои усилия пропадут даром!
В эту секунду Призоров ощутил дикую, ни с чем не сравнимую, но знакомую каждому мужчине боль в паху. Он готов был закричать, но вторая рука девушки с невероятной силой зажала ему рот. От нестерпимой боли и железной хватки девичьих рук декан даже не мог пошевелиться.
— А теперь слушай меня ты, жирный похотливый боров! — громко зашипела девушка. — Сейчас ты не дергаешься, а медленно встаешь вместе со мной, и делаешь шаг вперед. В противном случае я раздавлю твои яйца!
В качестве подтверждения своих слов, она несколько усилила хватку. Глаза Сергея Олеговича налились кровью и почти вылезли из орбит. Он встал и, как робот, шагнул вперед.
Тут он увидел, что его кабинет куда-то пропал, а сам он вместе с девушкой оказался на бесконечной равнине под ярко-белым небом без солнца и облаков. А вокруг кипела битва, и одни существа убивали других. Призоров попытался сделать шаг или что-то сказать, но у него не получилось продвинуться дальше мыслей об этом, поскольку он уже не имел собственной воли…

9. Голос аспиранта

Забавно, что погибшему человеку, уже совершенно все равно, кто его убил. Да и вообще — убил ли. И когда кого-то обманывают — при условии, конечно, что делают это аккуратно — тоже никому нет никакого дела. А вот лязгать зубами о вилку в приличном обществе запрещено, и до этого есть дело всякому. Женщине не разрешается говорить прямо, что о ней думают, и недопустимо морщить нос от неприятного запаха, и без галстука в хороший ресторан не пускают. До этого тоже всем есть дело. Абсурдный мир.
Когда согласно своей абсурдной договоренности Алексей Викторович позвонил вечером декану, то на том конце провода долго никто не отвечал. Дождавшись включения автоответчика, Луньков положил трубку, выругался в полголоса, встал, вышел из-за стола и направился в кабинет декана. Но и здесь его ждал полный облом — дверь оказалась запертой. Несколько секунд он думал, куда бы Призорову позвонить — сначала на мобильный или сразу домой? Начал с сотового. «Абонент временно недоступен, перезвоните позже» — сообщила трубка известную всем пользователям сотовой связи фразу. Тогда Луньков набрал номер домашнего телефона декана, но и этот номер ничем, кроме автоответчика, порадовать не смог.
Мысленно послав автоответчику, да и самому своему начальнику тысячу чертей, заведующий кафедрой позвонил аспиранту Карпова. Трубку долго никто не брал, и Алексей Викторович хотел уже отключаться, как вдруг длинные гудки прервались, и недовольный голос Латникова наконец отозвался:
— Алло!
— Николай? Здравствуйте. Это Алексей Викторович. Вы уже знаете, какое у нас несчастье?
— Конечно, знаю, — рассудительным тоном ответил голос Латникова. — На Тверском бульваре найдено тело Антона Михалыча.
— Вы не смогли бы принять участие в траурных мероприятиях? Вы же его ученик…
— Я весьма сожалею, но сейчас болею, знаете ли, — вполне жизнерадостно вещал голос на том конце провода. — Я на больничном. Лежу пластом, температурю и ни на что более деятельное решительно не способен.
— Это ваш окончательный ответ?
— Мне очень жаль, Алексей Викторович, что я сейчас не в состоянии вам помочь.
— Однако голос у вас вполне бодрый.
— Наглотался всякой дряни, вот и бодрый. Это временно. Я ходить могу только по квартире, да и то с некоторым трудом, уверяю вас. Голова раскалывается немилосердно.
— Тогда — выздоравливайте. Кстати, хочу вас немного порадовать! Декан принял решение издать неопубликованные работы вашего учителя под своей редакцией. Под авторством Карпова, разумеется. А непосредственно ответственным за выпуск сборника назначат вас, а я буду курировать этот проект. Приказ еще не подписан, но решение принято.
В этот момент раздался и тут же прервался возглас Латникова, будто он сразу же закрыл трубку рукой.
— Вы что-то сказали? — удивленно проговорил Луньков.
— Все нормально, это я от радости, — отозвался голос аспиранта. — Антон Михайлович тоже обрадовался бы.
— Да, так оно вот… Но, объем и параметры сборника ограничены. Все в деньги упирается, как я понял. Призоров скоро должен сообщить нам основные детали.
— Ну… Э-э-э-э… — Латников явно не знал, как закончить эту беседу.
— А пока — выздоравливайте, у нас с вами много интересной работы впереди. Удачи.
Сказав эту банальную до пошлости фразу, Алексей Викторович положил телефонную трубку, сцепил кисти рук на затылке и c задумчивым видом откинулся на спинку кресла. Разговор с аспирантом чем-то ему не понравился. Странно. Что-то было не так, беспокоило нечто неуловимое, что-то неприятное, как впившийся в ладонь шипик от стебля розы.

10. Шаманка и Лилу

Тем временем телефонный собеседник Лунькова с третьей попытки аккуратно положил трубку, после чего устало расслабился на диване. Засохшие розы со срезанными шипами, что стояли в вазе на полке, чем-то сильно раздражали Латникова. Почему они до сих пор не на помойке? Он не знал, а самому выбрасывать не хотелось — каждое движение давалось с трудом. Ему приходилось напрягать все свои силы, чтобы сохранить самообладание и внешние признаки спокойствия. Тело еще плохо слушалось его, кисти рук выглядели слишком большими, а мускулы — слишком сильными. От всего этого походка становилась не очень убедительной. Да и вообще все казалось непривычным и странным, а кое-что смотрелось просто отвратительно и мерзко. Неожиданно ему сильно захотелось секса, но вставать и что-то еще предпринимать, не было решительно никакой возможности. Из раздумий его вывел звонок мобильника. Контакт обозначился как «Shamanka»
— Алло? — привычно спросил Латников.
— Привет! Это я! — звучал в трубке молодой и звонкий девичий голос. Говорившая явно была уверена, что ее сразу же узнают. — Ты что, объявил телефонный бойкот после понедельника, а со мной решил больше не разговаривать? Иногда это очень кстати, что мой мобильник перестает ловить сигнал и на него практически нереально дозвониться. А то звонят тут всякие…
— Еще неплохая практика: периодически забывать мобильник дома, — охотно поддержал разговор Латников. — Чувствуешь себя истинно свободным!
— Точно, свободным, — сразу же согласилась она. — Я его в сумочке часто забываю, а звонок не слышно. Сейчас еще отключать стала временами, и правда хорошо! А ты почему мне не позвонил?
«Интересно, кто эта девушка?» — подумал он. А вслух сказал:
— Извини, я плохо голоса по телефону различаю, а номер почему-то не определился, — на всякий случай соврал он. — Ты кто? Уточнить можно?
— Что — не узнал меня? Шаманка! Ты, правда, меня не узнал?
— А-а-а! Ну, конечно же, Шаманка! Сейчас у меня бывает, знаешь ли. Зато ты богатой будешь!
— В смысле — богатой? Как твои дела?
— Примета есть такая, народная: если кто из хороших знакомых не узнал тебя, то богатым будешь!
Неведомая Шаманка засмеялась:
— Ха-ха… Говорят, что мой смех подобен смеху ведьмы, возможно, они все правы, однако зачем мне это говорить!
— Смех ведьмы? Вообще-то это комплемент в твой адрес. А я вот тут приболел немного.
— Хреново! — без особого сожаления в голосе сказала Шаманка. — Слушай, хочешь поржать?
— А что?
— Звонит мне один знакомый человек лет тридцати. Ты его не знаешь. Говорит: «Слушай, как удалить себя из Мира?» «Ну, — говорю я, — застрелись!» Было полминуты тупняка, потом до него наконец дошло: «Нет, ты не поняла, удалить из мира мэйла?» «А, ну там все просто…» и я сказала как. Прикол, да?
В тот момент Латников так и не понял, когда здесь надо смеяться, что за «мир мэйла» и где тут «прикол».
— А как у тебя? — спросил он, чтобы сменить тему. — На работе не устаешь?
— На какой еще работе? — удивилась она. — Ты чего?
«Вот черт, значит, не угадал, — чертыхнулся про себя Латников. — Значит надо как-то иначе выкручиваться».
— Болею я… грипп. Заплетык языкается. Я хотел сказать «на учебе».
— Сессию сегодня закрыла. Сдала без троек, так что теперь отдыхаю до февраля. Целыми сутками свободна. Это ты после понедельника заболел? Ну, мы тогда отожгли с Лариской! Макс еще не со всеми подругами нас познакомил. Ты когда поправишься? Может, заедешь?
— А куда? — спросил Латников, а сам отметил про себя, что есть еще некие Макс и Лариска.
— Ну, как это «куда»? Ко мне, естественно!
— Нет, лучше уж ты ко мне. Я сейчас стараюсь из дома не выходить. А чего это ты такая сердитая? Из-за меня?
— Нет, при чем тут ты? Я в инете сейчас, на дневниках, на Дарк Дайри, прикинь! Сидят тут какие-то неадекваты… у меня такое впечатление, что прямо в монитор грязь летит… Догадался, о чем я?
— Кажется, я догадался! Всякие озабоченные личности лезут? Прыщавые подростки и похотливые старички? Правильно говорят, что единственное место, где любовь встречается чаще чем секс — это словарь.
— Да не… тут не та тема… тут такая грязь начинает кишеть, хоть ваще не заходи на тот сайт.
— Ну, это ты зря так. Если покопаться в любом дерьме, то иногда выискиваются довольно интересные размышления и вполне забавные записи! Жемчужины народной мудрости! Если очень захотеть, то в записях даже самых глупых людей можно найти гениальные мысли, о которых авторы не всегда догадываются.
— Не смеши меня. Вот я скоро тоже выложу очередную гневную запись… наступлю говнодавом на мораль половины там сидящих. Вот ток с мыслями своими соберусь сначала… Слушай, а ты вообще-то сейчас пьешь чего-нибудь?
— Скоро начну. Как оказалось, в холодильнике еще сохранилась бутылка нормальной водки.
— Да не, я имею в виду от температуры, дурачок!
— Нет, ничего не принимаю. Может, приедешь? Поухаживаешь за мной?
— Ты чё? У тебя с головой-то все в порядке? Какой-то ты странный сегодня.
«Сама ты странная, — подумал Латников, отключая связь. — Представляться надо по имени, фамилии, отчеству и году рождения, вот тогда все будет обязательно в порядке!»
После разговора с девушкой Латников долго соображал — кто же это мог быть? Полез в записную книжку, но так и не выяснил ничего вразумительного, русских букв не оказалось вообще. Открыл ее на «S». Кроме записи: «Shamanka +79166583782 Shamanka@email.ru icq: 859136987», там были какие-то странные имена: Salomeya, Seilah, Selena-ML, SolitaryGirl, Spectra, Stella-Inferna… Обидно… Наобум перешел к букве «L». Такая же история: Lamia, LiLu, Ledi_Shadow, Lesta, Lory, LuSt… Очередного случая он ждать не стал — сам позвонил по одному популярному, судя по количеству вызовов, номеру. Контакт обозначался как «LiLu»
— Да? — ответил молодой, но слегка хрипловатый и какой-то депрессивный голос.
— Лилу? Привет, это я!
— Привет. Вижу, что ты, — мрачно ответила трубка.
— Заболел я, валяюсь с температурой. Голова — как пустая бочка.
— У-у-у… жесть, — немного оживилась незнакомая Лилу. — А я дома делами занимаюсь. Поправляйся, давай, ты мне здоровый нужен.
— Знаешь, мне сегодня Шаманка позвонила. Сказала, что мы с ее подругой в понедельник познакомились.
— С Кирой? — переспросила Лилу. «Ага, значит, существует еще и какая-то Кира», подумал Латников. — Во вторник только, а не в понедельник. И что?
— А разве это было не в понедельник? — он все-таки пытался внести ясность. — А разве это не Лариска?
— В понедельник? Лариска?
— Я про ту, у которой шикарные ножки? — рискнул Латников.
— Ну да, шикарные, не смеши меня! — сердито возразила невидимая собеседница. — Просто длинные! Мы во вторник с ней встретились в клубе.
— Разве это было не в понедельник? — повторил он.
— А какая-такая Шаманка тебе звонила? — опять переспросила неведомая Лилу. — С Дарк Дайри или с Зе Бе Ге? Та, что с голубыми контактами на глазах?
— Вроде так… — буркнул Латников, понадеявшись на удачу. Что еще за «Зебеге»?
— А, ну точно! Мы с другими Шаманками еще не знакомились. Или уже познакомились?
— Но это было в воскресенье, кажется… — ушел от ответа Латников. — Или все-таки в понедельник?.. Плохо соображаю что-то. Может, приедешь ко мне? Посидишь с больным другом!
— Не, ты точно серьезно заболел! Не узнаю тебя… Лечись, давай!
Девушка отключилась. Опять облом.
Зато после этого разговора Латников решил быть внимательнее и начал вести базу данных с досье на каждого знакомого, куда вносил все, что слышал или узнавал об этом человеке. Любую информацию. Потом это ему сильно помогло, и эти знакомые даже изумлялись его «феноменальной памяти» на всякие мелочи и подробности их жизни.
В дверь позвонили.
Николай встал, прошел в прихожую и посмотрел в глазок. Молча открыл.
— Вы меня не пригласите? — спросила красивая брюнетка, стоявшая за дверью.
— Отчего же нет? Входите.
— Я вас не приветствую, — сказала она. — Мне нужна рукопись. Когда?
— Ее нет, — растерянно произнес обитатель квартиры.
— Что?!
— Рукописи нет. Я все обыскал. Рабочая копия пропала, электронной копии тоже нет — компьютер не включается — похоже, у него уничтожен жесткий диск.
— Так. А оригинал? Его же отдали на хранение нотариусу? Вместе с завещанием?
— Да, — ответил Латников, — но там я тоже ничего не нашел. Я подкупил помощницу нотариуса… А когда вернулся… то есть пришел домой… в квартиру Карпова, проверил все, и обнаружил, что там отсутствовали все интересующие нас документы, а компьютер испорчен. Может она на кафедре, но это вряд ли…
— Вы не врете… Вот дьявол…

11. Звонок из Москвы

«Вот дьявол, — думал я, — почему мне всегда нравится Париж, даже в самых неприятных его проявлениях?» Ведь город-то далеко не самый удобный для жизни в нем. Особенно тамошнее метро. Поезда на резиновых шинах, чтобы изнеженным парижанам не дай бог, не растрясало задницу. Это хорошо. Станции натыканные часто-часто, буквально через каждые четыреста метров — тоже неплохо. Но сами линии проведены как-то странно, так, что мне ни разу еще не удавалось доехать куда-то без пересадки. И это уже не очень здорово. Совершенно нелогичные указатели в переходах. Зато знакомые из нереального прошлого названия станций «Сталинград», «Севастополь»…
А вообще — Париж — город неповторимый. Впрочем, я тут совсем не оригинален. Даже через пару дней пребывания здесь, любой человек сам собой вписывается в ритм и атмосферу этого мегаполиса. А, возвращаясь в Париж через несколько месяцев или даже лет отсутствия, такой человек ловит себя на мысли, что город нисколько не изменился, что он все такой же влекущий, распутный и праздничный, как и в его первый приезд. Помимо непреложной многовековой пышности и исторического наследия культуры, искусства и гастрономии, здесь каждый находит все, о чем когда-то только мечтал. Он с интересом изучает старейшее в Европе метро или с опаской наблюдает разноязыких, постоянно куда-то бегущих или беззаботных прохожих на бульваре Сен-Жермен. А магазины? Меня всегда радовали парижские булочные — этот праздник души, именины сердца. Заходишь, смотришь на витрину с тортами, пирожными, багетами, булочками, батонами — и тонешь в своей собственной слюне. Ну не может человек все это съесть, просто не в состоянии, но и оставить все это на витрине и не купить этот абстрактный человек тоже не может! А потом возникает несварение желудка, плохие сны и тяжелые мысли.
Я сидел в небольшом кафе на бульваре Сен-Жермен и, несмотря на тяжелые мысли, временами рассеянно разглядывал улицу за окном. Скоро всему этому придет конец. По мнению мэрии, улицы на левом берегу Сены утрачивают дух времени, наводнены безликими бистро и невзрачными кафе. Поэтому власти Парижа начали настоящую и непримиримую войну на левом берегу. Года через три в пятом и шестом округах останутся только ресторанчики, связанные исключительно с писателями, искусством и высокоинтеллектуальным кино. В начале и середине прошлого века пятый и шестой округа считались средоточием богемы: здесь собирались художники и литераторы — от Пикассо и Матисса до Хемингуэя и Камю. Благодаря им, в историю вошли, и до сих пор действуют, такие известные заведения, как Les Deux Magots и Café de Flore. Вот мэрия и решила возродить былую популярность богемных кварталов, дабы привлечь обеспеченных туристов и, естественно, увеличить свои доходы. Интересно только, будет ли это удобно для простых обывателей и натурализованных иностранцев, типа меня?
Маленький ноутбук, постоянный спутник современного обывателя, стоял рядом на столике. Я только что прекратил править очередную главу. Мне нравилось здесь бывать, поэтому я всегда завтракал тут. Мирно и тихо, случайных людей почти нет, только постоянные клиенты. Я отодвинул компьютер, взял меню. Здешнее питание вполне устраивало, но я неизменно просматривал список предлагаемых блюд, хоть и выучил практически наизусть.
— Что такой серьезный сегодня? — спросила моя подруга, после того, как я оторвался от увлекательного чтения. Она только что подошла и не знала еще моего настроения. — Снова мрачные мысли или погода так действует?
Я механически посмотрел в окно. Снова дождь. Обычный зимний парижский дождь. Мы некоторое время молчали и задумчиво разглядывали мокрую улицу.
— Не знаю Лен. Вот вышла рецензия на мою книгу… Je prendrai un sandwich jambon et fromage, une omelette et un verre du jus d'orange. Pour deux, — сказал я подошедшему официанту. Это был новый темнокожий парень, еще не знавший моих привычек. — Jus sans glacons.
— Рецензия плохая? — спросила Лена, после того, как заказ приняли.
— Плохая? Не то слово, — я открыл страницу сайта литературной критики. — Вот послушай, что они тут накарябали: «…это затасканный шаблон, говорящий о том, что его автор однобоко мыслит, что у него не хватает фантазии, чтобы создать что-нибудь новое. Его стиль убог и тривиален, а манера изложения…» ну и далее в том же духе.
— Виктóр, не воспринимай критику слишком серьезно, ага? Ты же знаешь этих журналистов! А как твоя новая книга? Движется?
В ту пору я дописывал книгу о постмодернизме, пытаясь объяснить, что у каждого свой постмодернизм, и все видят в нем разное. Но мне еще не хватало финала.
— Я ее почти дописал. Осталось доделать заключение, а потом начнется самое противное.
— Почему — противное?
— Правка, вычитка, редактура, переговоры с издателем. Потом оформление, еще всякие скучные дела. А чуть позже в дело вступят критики.
— Да брось ты! Это же так интересно. По-моему ты просто ломаешься и капризничаешь.
Тут принесли завтрак. Несколько минут мы молча ели. Я почти расправился с омлетом, как вдруг мне позвонил кто-то неизвестный.
— Oui? — автоматически спросил я в трубку, пригубив чашечку кофе.
Несколько минут я слушал своего далекого собеседника, задавая односложные вопросы.
— Неприятности, да? — осведомилась Елена, когда я положил телефон на столик.
— Да. У меня умер отец, и мне придется срочно лететь в Москву.
— Ой… я тебе сочувствую…
— Давай помолчим, ладно? Прошу тебя… Ты не знала моего отца.
В полном молчании я доел свой завтрак. В животе неприятно забурчало.
— Garcon, l'addition s'il vous plait, — позвал я официанта. Как постоянный клиент, чаевых я не платил. Только сейчас я заметил, что в кафе нет ни единого посетителя, кроме меня самого. Даже моя подруга куда-то исчезла. Повинуясь давней привычке, я тупо посмотрел в окно. Вся видимая часть улицы опустела. И это утром!
Бред какой…
Как в бреду, очень плохо соображая, что делаю, я расплатился за завтрак и заказал билет на ближайший доступный рейс до Москвы pour une personne. За срочность пришлось добавить. Хорошо хоть тут бесплатный вай-фай и свободный вход в Интернет… Вот ведь какая беда! Все шло нормально, старик ничем не болел, был крепок и свеж для своего возраста, новую книгу собирался издавать. И вот… А теперь все мои планы летели к черту! Там еще наследство, как я понимаю… возня всякая, похороны, кладбище. Это — надолго. Интересно, как теперь это делается в России? Кому платить и как много? Я ж ничего не знаю про Москву, все изменилось, а что знал — от того давно уже отвык.
В Москву… черт… как это все не вовремя! Куча срочных дел, целая вереница людей, которые ни за что не будут меня ждать… И тут я поймал себя на мысли, что переживаю не только (и не столько!) о смерти отца, сколько о несвоевременности его кончины, разрушающей мои планы. Сколько времени я уже не приезжал в Москву надолго? Лет двадцать? Кошмар… Я, конечно, прилетал сравнительно часто, для чего имел всегда открытую визу. На пару, максимум — на пять дней. На большее меня просто не хватало. И каждый раз замечал, что уже чего-то не знаю, в чем-то не ориентируюсь и что-то не умею делать. Каждый раз приходилось кого-нибудь просить быть моим гидом и ангелом-хранителем.
На полном автопилоте я вернулся домой. Квартира оказалась пуста — подруга так и не появилась. Где ее носит, интересно, когда она мне так нужна? Ее телефон тоже не отвечал. А мне нужно было еще собраться и купить теплую одежду для России. Недолго думая, я зашел в некий сайт со спортивными товарами и заказал там пухлую горнолыжную куртку, пару теплых ботинок и лыжные перчатки. Тут тоже пришлось доплатить за срочность заказа и экстренность доставки.
Когда я лихорадочно собирал необходимое мне личное барахло, в дверь позвонили. Думая, что уже привезли заказ, и пришел курьер из интернет-магазина, я крикнул: «ouvert!»
Звонок повторился. Тогда я подошел к двери и открыл ее сам. Но там оказался вовсе не курьер. В дверях стояла молодая и очень привлекательная светловолосая особа с пустыми руками. Девушка мне сразу понравилась: длинные волосы, большие зеленые глаза, светлая кожа. Она напоминала не то какую-то актрису в роли тренера детской спортивной команды, не то чемпионку Уимблдона по теннису. Крепкая фигурка, точные движенья, уверенный взгляд. Блондинка носила белый свитер с «горлышком», голубые джинсы в обтяжку и черные сапоги со шнуровкой.
— Excusez-moi… — буркнул я. Ничего другого мне не пришло в голову.
— Bonjour! J'ai un petit probleme… Вы едете в Москву? — спросила она, вдруг перейдя на русский язык.
— Да. А вы кто? Вы из России?
— Я только что из Москвы. Надо поговорить, долго вас не задержу. Вы позволите мне войти? — невесело усмехнулась она.
— Да, конечно входите. Но я сейчас уезжаю, поэтому не смогу вам уделить должного внимания и достаточно времени…
— Достаточно для чего? Времени нам хватит. Я в курсе ваших дел, поэтому тянуть не будем. Ваш отец написал завещание, где все свое имущество, права на издания и интеллектуальную собственность отписал своему ученику. Вы там не упомянуты ни в каком качестве.
— Следовало ожидать, — пробормотал я под нос. А уже погромче спросил: — А вы откуда знаете про завещание?
— Но завещание можно оспорить, — продолжала она, пропустив мой вопрос, — если доказать причастность этого ученика к смерти вашего отца.
— А это действительно так? Я про ученика.
— Да, так. Я скажу больше. Этот ученик, а его фамилия Латников, попытается присвоить неопубликованные труды Антона Михайловича и выдать их за свои. Более того, он начнет портить их, и переделывать согласно своему видению и пониманию. Этого нельзя допустить.
— Нежелательно. А вы? Как вы заинтересованы в этом деле? И откуда у вас такие подробности?
— Я — ученица Антона Михайловича, — сказала она, подойдя ко мне почти вплотную, — и я очень многим ему обязана, поэтому должна выполнить его волю, хоть и не высказанную. Он сам бы этого желал, а последнее время он был со мной во многом откровенен.
— Несмотря на завещание? — спросил я девушку.
Удивительно, но от нее ничем не пахло, никаким парфюмом, даже вблизи. Более того, находясь практически впритык, я почему-то не испытывал к ней никаких сексуальных чувств. От волнения что ли? Или свалившаяся на меня новость выбила из колеи?
— Да. Я уверена, что это завещание написано не просто так, — продолжала она убежденным тоном. — Кстати, Антон Михайлович составил его только за пару дней до того, как на Тверском бульваре в Москве нашли его тело. Весьма подозрительно, не находите?
— Отец умер на улице? — мой голос все-таки дрогнул.
— Представьте себе! На улице! Зимой! Как бездомный! Вот московская газета, читайте! — и она протянула мне номер «Московского Боголюбца».
Я быстро прочитал газетную заметку в разделе происшествий, где моего отца именовали известным ученым с мировым именем. Невольно отметил про себя, что испытываю нечто типа гордости за своего старика. Покойного уже… вот черт…
— Так что же вы хотите? — немного резко спросил я.
— Я хочу, чтобы рукопись последней книги вашего отца не попала в руки Латникова. Если ничего не делать, то в конце концов он все-таки найдет и завладеет ею, поэтому времени на это у нас с вами почти не осталось.
— У нас? — удивился я. — Почему «у нас»?
— Да, — настойчиво подтвердила она. — Именно у нас. Я, как ученица вашего отца, очень заинтересована в этом. Если удастся доказать, что завещание на имя ученика незаконно, то вы становитесь наследником по факту.
С этими словами она протянула мне какой-то небольшой предмет на цепочке:
— Вот, возьмите, имейте всегда при себе и носите под одеждой, он теперь ваш. Это — важно! А когда будете в Москве, я с вами свяжусь. Извините, но мне пора. До свидания.
И девушка стремительно покинула мою квартиру.
Странная девушка. И ведет себя как-то необычно. Интересно, последнее время что, моего старика тянуло на молоденьких? Я вдруг понял, что практически ничего не знаю об отце. Как он жил? Что делал? С кем встречался? Я, конечно, внимательно следил за его научной деятельностью. Более того, у меня были все его труды, и даже переводы его книг на другие языки. Но я понятия не имел о личной жизни отца. На то были свои причины.
Как только дверь за девушкой закрылась, я посмотрел на предмет, что она оставила мне. Это оказался кулон. На цепочке из белого металла болтался небольшой темный камешек или стекляшка в форме косточки персика, в которой сверкал красный огонек. Решив, что это просто такая игра света, я подошел ближе к окну. Странно, но огонек не стал ярче. Тогда я снял с вешалки свою куртку, накрылся ею с головой и снова посмотрел на эту висюльку. Огонек никуда не делся, более того, мне показалось, что он стал даже ярче. Тогда я пошел на кухню, взял там вделанный в часы японский радиометр, с которым не расставался при своих поездках в Россию, и померил ионизацию. Норма. Камень (а я, из-за отсутствия других аналогий, решил все-таки называть этот предмет камнем) не был радиоактивным. Ладно, хоть не излучает, а там — разберемся, что к чему.
Разбираться было вообще-то некогда, потому что в эту минуту в дверь снова позвонили. Вот тут действительно привезли мой заказ. Расплатившись с курьером, я упаковал свой багаж, вызвал такси, принял душ, оделся и поехал в аэропорт Шарля де Голля.
Время поджимало, аэропорт, подавлял своим размером, неизменной суетой и какой-то особой бессмысленной деловитостью. Как всегда, здесь было много народа: люди ждали своих самолетов. Кто-то размещался в удобных креслах, кто-то проводил время за стойками многочисленных баров, кто-то бродил с завидным безразличием по магазинчикам, расположившимся по периметру всего аэровокзала. Главная же толпа хаотично носилась туда-сюда, сминая на своем пути все и вся. До самого самолета у меня не оказалось ни одной свободной минутки.
Только откинувшись на спинку кресла в салоне аэробуса, я смог, наконец, спокойно и не торопясь обо всем подумать. Итак — отца больше нет… Я не очень хорошо ладил с ним. После моего отъезда мы редко виделись и мало общались. Во время моих блиц визитов в Москву я почти всегда старался заскакивать к старику, мы ужинали, пару раз даже ходили к каким-то людям. Вроде бы там были его коллеги… или просто друзья? Несколько раз он отказывался встречаться, сославшись на отсутствие в городе. Но он врал — я потом определил, что его мобильник, по которому старик со мной разговаривал, находился в Москве. Когда он приезжал во Францию по своим собственным делам, то несколько раз заезжал ко мне ненадолго, но никогда не останавливался — предпочитая жить в отеле или у своих друзей. Кстати, надо бы их оповестить, этих друзей… Но как? Кто они? Где живут? Где работают? Полное неведение. Я так и не удосужился узнать ничего о знакомствах отца, мне это даже не приходило в голову.
Почему наши отношения с отцом были плохими? Да, именно плохими, нечего заниматься самообманом. Я всегда считал, что старик во всем виноват сам. После смерти мамы он как-то замкнулся в себе, и, по-моему, поставил жирный крест на своей личной жизни. Сколько ему тогда было? Лет сорок? Как мне сейчас. А мне тогда? Лет десять? Мне нужен был отец, а он стал меня избегать, практически игнорировал, почти никуда со мной не ходил, ни о чем не разговаривал кроме тех редких случаев, когда от разговора невозможно было уклониться. Почему? Я не знал. Мы не ругались и не ссорились, а просто перестали общаться.
Отец ни в чем, никогда и ничем меня не поддерживал. Я всего добивался самостоятельно, без всякой протекции и помощи с его стороны. Все воспитание взяла на себя моя бабушка. Она помогала с французским, с историей, с русской литературой. Она же привила мне любовь к гуманитарным предметам. После ее смерти я с полгода прожил один, а потом, воспользовавшись удачным моментом, уехал учиться во Францию — помогло приличное знание французского языка. После окончания университета благополучно продолжил образование и сейчас имел вполне приличную должность в парижском Музее современного искусства.
В России меня ничего более не удерживало, и назад я уже не вернулся — слишком неприятные воспоминания оставались там.

12. Старый врач

Воспоминание, что не выходило у меня из головы, ворочалось там как медведь в берлоге. Разговор с той девушкой перед самым отъездом. По-моему я оставил ее кулон дома. Ладно, черт с ним с кулоном — вдруг бы возникли проблемы на контроле в аэропорту? Может, его декларировать надо, или он вообще к вывозу запрещен? Черт его знает, а у меня времени в обрез! И еще одно: куда, интересно, подевалась моя подруга? Ведь я так и не увидел ее после нашей беседы в кафе.
Непринужденно разговаривая со своей попутчицей — приятной пожилой француженкой — я и не заметил, как самолет пошел на посадку. Полет подошел к концу, и самолет из Парижа приземлялся в московском аэропорту точно по расписанию. Французы ликовали, громко аплодируя командиру экипажа, и с увлечением вглядывались в иллюминаторы. Возвращающиеся домой русские туристы угрюмо молчали и напряженно смотрели перед собой. Звучала музыка, с которой у французов ассоциировалась Россия, немного старомодная, немного сказочная, но Россия ненастоящая, та, которую они знали по русским произведениям Толстого, Чайковского и Достоевского.
Невольно поймал себя на мысли, что если в Париже меня все считают русским, то по прилете в Москву, я уже ощущаю себя французом.
Москва не похожа ни на один город мира и в то же время похожа на многие из них. Как и в Пекине, в середине русской столицы располагается запретный императорский город, именуемый Кремлем. Как и Париж, Москва поделена пополам рекой с островом посередине и сохранила средневековую кольцевую планировку. Как и в Варшаве, московский сталинский ампир ничуть не отличается от застройки центра польской столицы, а привычная высотка — обычнейший элемент городского пейзажа. Но на этом их схожесть заканчивается.
В этом мегаполисе преобладают индивидуалисты — люди живущие только для себя. Они очень любят свои машины, и готовы часами простаивать в пробках, хотя на метро наверняка добраться можно быстрее, а иногда скорее пройти пешком. При этом москвичи поражают любовью к своим «кантри-хаусам». Заведут участок земли где-нибудь в нескольких сотнях километров от столицы, полдня в дороге, а они все равно прутся туда. Все-таки «свой дом», а не квартира. Обращаться в Москве с вопросом «Скажите, а как пройти..?» — дело практически лишенное смысла. Если кто и откликнется, то в лучшем случае один из десяти опрошенных, причем ответит неправильно. За москвичами закрепилась стойкая репутация людей злых, бездуховных и невоспитанных. И дело даже не в том, что так называемые москвичи это — провинциалы, или дети провинциалов, которые приехали в Москву, но уже считают себя коренными столичными жителями и от них исходит основная злоба, агрессия и негатив. Просто в Москве чрезвычайно интенсивный ритм жизни, и на эмоции банально не хватает времени. А настоящих москвичей мало. Очень. Они вымирают, как мамонты.
Чем еще, кроме самих жителей, может похвастаться русская столица? Не самой высокой телебашней и не самым большим метро, но в чем она действительно не похожа ни на какой другой город мира, так это нарядами и дорогими безделушками. Минуло много лет с тех пор, как Россия отправилась в свободное плавание галсами, держа замысловатый курс на капитализм, но у русских так и не вошла в привычку европейская бережливость. Москвичи похожи на тяжелую в общении девочку-подростка с дурными привычками, расходующую деньги, приготовленные для школьных завтраков, на бижутерию, косметику, макияж и дорогую контрацепцию.
Зная эту привычку своих соотечественников, я затоварился разными покупками в duty-free. Особенность всех магазинов дьюти-фри состоит в том, что обслуживание в них ведется только при наличии посадочного талона и паспорта. То есть только для тех, кто покидает страну или въезжает в нее. Но, как известно, в любой бочке дегтя, есть только одна ложка меда. Во всех магазинах дьюти-фри существуют ограничения на покупку товаров определенной категории, вернее ограничения на их вывоз из страны. Обычно, эти товары намного дешевле, чем в обыкновенных магазинах. Как правило, товары дьюти-фри — это всякие безделушки, сувениры, игрушки, разнообразные спиртные напитки, парфюмерия, косметика. Но иногда встречается одежда престижных мировых брендов. Конечно, ассортимент магазинов дьюти-фри крайне ограничен, но почему бы ни посвятить свободное время прогулке по магазину в аэропорте? Или даже в самом самолете? Бортпроводники продемонстрируют товары на передвижном столике-витрине и расскажут о них все. Это же так приятно, черт возьми, делать покупки, не вынимая собственную задницу из самолетного кресла.

Первый, к кому я обратился в Москве, был Соломон Маркович Лурье — старинный друг нашей семьи и прекрасный врач-кардиолог. За глаза мы по-доброму называли его — «Маркыч». Еще из парижского аэропорта я условился с ним о встрече, и как только прилетел, сразу же отправился к нему на квартиру. Старик очень обрадовался, долго жал мне руку и вспоминал о давно прошедших событиях. Потом он взял подаренную мною бутылку французского коньяка «Хеннесси ХО», подмигнул мне, и, со словами: — «на Новый Год выпью: для того чтобы как можно полнее почувствовать вкус дорогого коньяка и насладиться им до предела, надо пить его на халяву!», — убрал куда-то в недра своего бара. Мы раскупорили другую бутылку, и перешли к долгому разговору. Наша беседа получилась очень продолжительной и позитивной еще и потому, что вначале я не спрашивал ничего для себя нужного. Наконец, подошел к главному.
— Чего-то вы темните молодой человек, — сразу же все понял Маркыч. — В чем-то вы не договариваете. Знаете такой анекдот? Приходит мужик на исповедь и говорит священнику: «Батюшка, виноват я перед Господом, ибо согрешил». «А в чем заключается твой грех, сын мой?» «Я обманул старого еврея…». Поп почесал затылок и после некоторого раздумья сказал: «Это не грех, сын мой. Это чудо!». Вот и я — всякую фальшь чувствую очень хорошо, и обмануть меня — дело практически безнадежное. Разные там полиграфы и детекторы лжи — мне в подметки не годятся. Говорите все честно, полностью и по сути.
В немногих словах я изложил основные свои мысли и спросил, каково будет его мнение. Соломон Маркович сразу погрустнел и уклонился от определенного ответа. Колебание и недоверие прозвучали в его голосе:
— Почему вы с этим вопросом обратились в первую очередь именно ко мне? — удивился старый доктор.
— А к кому? Вы — первой человек из отцовского окружения, кого я встретил в Москве. И вы же сами предложили посидеть у вас.
— Видите ли, Витя… можно я вас Витей буду звать? Все-таки знаю с самого вашего детства.
— Конечно, Соломон Маркович! Я же с вами знаком, сколько себя помню! И, пожалуйста — называйте меня на «ты». Ведь так раньше и было когда-то. Прошу вас.
— Спасибо Витя. Так вот… Антон, твой папа, болел. Тяжело болел, неизлечимо. Ты же знаешь, что весной он перенес еще один инфаркт? Вот. Тогда он обследовался в моей клинике, и… у него нашли онкологию. Операцию делать было уже поздно, да и сердце не выдержало бы. Я мог только компенсировать симптомы. Поэтому, чтобы скрасить его последние дни, я назначил ему общеукрепляющий комплекс, витамины хорошие ему привозил, седативные препараты прописал, еще кое-что… Примерно полгода-год он бы прожил вполне спокойно.
— Значит, отец был обречен… Он знал?
— Нет, Витя. Не знал. Я ему не говорил, а других врачей он не посещал. Верил мне… да, а я вот взял грех на душу… Существует же множество болезней, которые вызывают похожие симптомы. Остеохондроз, гастрит, раздражение кишечника, холецистит, сердечная недостаточность, камни… Вот их я ему и озвучил, как теперь говорят. От них я и лечил, тем более, что все это было следствием его основного заболевания… А я сам тем временем операцию на сердце перенес. Мне вон шунты поставили и клапаны сменили. Со времени создания человека все улучшения его конструкции ограничиваются лишь всякими протезами. Что, осуждаешь меня?
— Совсем нет, что вы… — излишне быстро ответил я. — Святой принцип — лучше сделать и пожалеть, чем пожалеть, что не сделал, хотя и не на все распространяется, конечно. Отец очень боялся умереть как мама. Может, он узнал о своей болезни и покончил с собой?
— Ну, Витя, Витя, что ты… Во-первых я встречался с ним незадолго до… до его смерти. Он был полон оптимизма, смеялся, шутил. Книгу новую готовил к публикации. Во-вторых, я хорошо знаю того патологоанатома, что делал вскрытие. Это Павел Николаевич Ставиский — мой старинный знакомый и прекрасный специалист. Нет, тут все просто — умер он от разрыва церебральной артерии. Практически мгновенно. Возможно, что перед этим он ударился головой, но это только предположение — там есть какие-то следы, но очень нечеткие. Они могли, в принципе, возникнуть и от падения после разрыва сосуда.
— Да, но я прочитал в газете, что он был убит… — тихо сказал я, чувствуя себя дурак дураком.
— Где? В этом желтом листке? Да брось ты! Разве можно верить той газетенке? Верить можно только фактам, а их-то как раз и недостаточно…
Тут Маркыч сделал некоторую паузу, будто разделял параграфы, и вдруг круто изменил тему нашего разговора:
— Витя, я всегда хотел тебя спросить, почему вы не ладили с отцом? Сейчас-то скажи мне. Отца твоего уже нет, а я должен знать.
— А вы разве не знаете? — удивленно спросил я. В устах Маркыча такое признание выглядело странным. — Вы же дружили?
— С Антуаном мог дружить только он сам, да и то не всегда. Ты меня извини, конечно, но у твоего батюшки был довольно-таки непростой характер.
— Да знаю я про его характер… — выдал я расстроенную реплику. — Вот вы сами и ответили на ваш вопрос.
— Э, нет Витя, так не пойдет. Я же видел, как он переживал ваш разрыв.
— Он переживал? — удивился я, поскольку поведение отца никогда не давало мне повода заподозрить его в каких-либо сожалениях или переживаниях по поводу наших с ним отношений.
— Да Витя, да. Переживал. И от этого его больное сердце, все эти инфаркты… я не хочу никого обвинять, но он очень тяжело переносил все это… Для него было тяжелее — только смерть Наташи… твоей мамы.
Некоторое время я безмолвствовал, стараясь свыкнуться с новой для себя информацией. Честно говоря, мне вообще расхотелось продолжать разговор. Наконец я выдавил из себя:
— А что у нее было? Я так и не знаю, поскольку все мои немногочисленные родственники помалкивали и лишь уходили от ответа. Знаю только, что рак. Но что конкретно?
— Поверь, но я тоже не знаю, — ответил он. — Твоему отцу тема была очень неприятна, и он не хотел об этом говорить, а поскольку онкология все-таки не моя специальность, то сам я не интересовался. Не было вопроса.
Что-то меня насторожило в словах старика Соломона. Что-то он не договаривал и в чем-то темнил. Ну, не верил я, что врач что-то не знает о болезни жены своего пациента. Вдруг Маркыч спросил:
— А почему вдруг тебя это так заинтересовало?
— Не знаю даже… Ваши слова для меня — как гром. Я и не думал, что отец… чтобы он…
— Давай, Витя, еще выпьем. Ты как там? В своих Европах не стал идейным противником алкоголя?
— Да что вы, Соломон Маркович! Разве сие возможно? А с отцом я даже не ссорился — он просто нежданно-негаданно перестал разговаривать со мной. Примерно через год после маминой смерти он дал мне понять, что не хочет меня видеть, слышать и находиться рядом со мной. Потом он немного оттаял, мы встречались, но не чаще чем один — два раза в год, да и то ненадолго. Более того, под любым предлогом он отказывался жить со мной под одной крышей. И так — много лет. Уже во Франции, когда он приезжал по каким-то своим делам, он каждый раз заходил ко мне. Ненадолго. У меня в запасе есть постоянная гостевая комната с отдельным санузлом. Отец всегда знал, где я живу, мы иногда встречались, но он быстро возвращался в отель или уходил к кому-то из знакомых. Причину такого его поведения я не знаю, хоть и много размышлял на эту тему. Думал — вы мне поможете.
— Да, что верно — то верно, помогу. Есть еще один очень древний анекдот. Анекдот даже не бородатый, а седой полностью, старше моего дедушки. Старый еврей Мойша очень хотел выиграть в лотерею. И вот обратился он к Богу с молитвами о помощи в этом нелегком деле. Молился он неделю, месяц, год, другой… Вдруг голос прямо с небес: «Мойша! Ну, дай ты мне шанс! Купи хоть один лотерейный билет!» Вот и ты должен мне дать шанс. Вспомни хоть что-то! Или опроси его старинных знакомых. Может, мне он не сказал, а кому-то в чем-то проговорился. Хотя не его это стиль вообще-то…
— Кстати, — спохватился я, — всех этих знакомых он именовал своими друзьями.
— Да, вот это как раз за ним водилось. Но друзья — это не совсем то, что понимал Антуан. Значит, ты уверен, что не знаешь причины вашего разрыва? Посмотри мне в глаза… да, похоже — действительно не знаешь. Загадка… — Соломон Маркович встал, вышел в соседнюю комнату и вернулся с каким-то небольшим предметом в руке. Секунду подумав, он протянул мне тонкий и плоский телефон-раскладушку «Motorola V3». — Вот, возьми. Это его мобильник. Сразу не заметили — за подкладку пальто завалился. Мне передали из анатомички. Ставиский передал. Я сначала хотел в милицию отнести, а потом решил вручить тебе. Посмотри, кому он звонил, с кем разговаривал, когда. Если вызовут — отдашь.
— Куда вызовут? — не понял я.
— Туда. Куда всегда вызывают?..
Уже потом, сильно позже, уходя от старого доктора, я подумал, что многого так и не выяснил. Все-таки Соломон Маркович не был другом отца в полном понимании этого слова. Он был его лечащим врачом, а с врачами у отца (как и у меня, кстати) всегда были противоречивые и сложные отношения. Однако в нашем разговоре проскочил явный намек, что отец умер не своей смертью, но это, само по себе, для меня уже ничего не меняло.

13. Амулет с огоньком

Гражданская панихида — это одно из самых скучных и ненужных мероприятий современного официоза — не меняется уже лет сто. А может — и больше. Неискренние речи, пустые слова, лицемерные обещания, чахлые красные гвоздики и венки с удручающе стандартными надписями: «вечная память»; «скорбим и помним»; «от коллег по работе»; «от коллектива сотрудников»; «от близких друзей»; «дорогому другу»; «от родных и близких»; «от любящей семьи»; «любимому отцу»; «от детей и внуков».
Интересно, откуда у отца внуки? Да и других детей кроме себя я тоже как-то не мог припомнить. Хотя — мало ли что бывает…
Затем состоялось отпевание при свечах в маленькой старой церкви. Торжественно, напыщенно и душно. Кто-то сверкал вспышкой фотоаппарата. Было тесно, неудобно и мне казалось, что постоянно кому-то мешаю — никого из присутствующих я практически не знал. Бородатый священник средних лет прочистил мизинцем свое левое ухо и исполнил возложенные на него обязанности. Какая-то черная, как монашка, тетка с сухим вегетарианским лицом, долго и настойчиво просила у меня денег на нечто церковное. Я платить не стал и стойко промолчал, притворившись глухонемым.
В самой Москве давно уже не осталось места для новых могил, поэтому отца похоронили на Домодедовском кладбище в двадцати километрах от столицы. Для православного христианина нет никакого выбора: согласно канонам Церкви, тело покойного должно быть возвращено земле. Кремация определенно запрещена. Но был ли отец христианином? Или вообще верующим? Тем более — православным? У меня почему-то имелись немалые сомнения на этот счет. Но возражать я не стал: все организовал отцовский университет посредством некоей хлопотливой женщины, которая все знала, все понимала и все умела. Я был благодарен за то, что меня избавили от организации похорон и всего, что с ними непосредственно связано.
Сами похороны прошли довольно буднично и тихо. На кладбище уже не было ни речей, ни выступлений, ни обещаний, ни пышной церемонии — здесь это не принято.
— Убираем из гроба живые цветы, — скомандовал толстый бригадир могильщиков. — Церковную землю класть будете?
Зачем убирать цветы? Жалко им что ли? А что за земля такая? Я не знал. Все вопросительно посмотрели на меня, и я молча помотал головой. Гроб громко заколотили гвоздями и четверо неопрятного вида могильщиков опустили его на грязных канатах в двухметровую яму и ловко взялись за лопаты. Со стуком закидали свежую могилу комьями окаменевшей от мороза глины. Горло перехватил давно забытый спазм. Жизнь отца прекратилась. Что он успел? А что еще мог бы сделать? Лопаты сформировали могильный холмик и похлопали по его верхушке.
— Теперь кладем цветы на могилу, — буднично повелел все тот же бригадир.
Цветы зачем-то перерубили лопатами, и за минуту свежий глиняный холмик скрылся под слоем алых гвоздик.
— Венки поставьте на могилу.
Мы поставили венки. Теперь уже не видно ни самой могилы, ни гвоздик. Перед шалашом из венков в глину воткнули довольно удачную черно-белую фотографию отца, заделанную в твердый пластик. Здесь он выглядел лет на десять моложе.

Все было закончено. Поминок не планировалось — квартиру опечатали до вступления в силу завещания, поэтому после кладбища люди просто разъехались по домам. Я совсем забыл, что мне надо что-то там выяснять про отца и выполнять его, яко бы последнюю волю, хоть и не высказанную. Этот грустный спектакль окончательно выбил меня из колеи и мысли текли совсем по другим руслам.
Тут кто-то тронул меня за рукав. Я обернулся. Это оказалась та самая похожая на актрису блондинка из Парижа. Она что, прилетела следом за мной?
— Где амулет? — спросила она так, будто мы расстались всего минуту назад.
— Это тот кулон, что вы мне подарили? — не сразу сообразил я. — Я его дома забыл. А разве это так важно?
— Вы что? Я же специально вас предупредила! Вам придется вернуться. Только вы сами можете забрать его.
— Как это — вернуться? Это не в соседнюю квартиру зайти.
— Проще. Встаньте ровно!
— Что?
— Ровно! Вот так… да, спину прямее… Плечи расправьте… — сказала она, крепко схватив меня за оба плеча.
— Что… что вы делаете?.. — только и успел сказать я, как она резко развернула меня на сто восемьдесят градусов.
Голова у меня закружилась, и я упал бы, если б не моя спутница — девушка удержала меня от падения. Я увидел перед собой собственную дверь. Дверь квартиры в Париже, в старом доме на rue du Four.
— А теперь быстро забирайте амулет и сразу же наденьте его на шею, под рубашку.
Я достал из кармана ключ, отпер замок и вошел. Девушка двигалась следом, захлопнув по пути входную дверь.
Пока я вспоминал, где именно лежит столь важный сувенир, в дверь позвонили.
— Не открывайте! — сказала моя спутница, но было поздно.
Я уже отпер замок, распахнул дверь и знаком пропустил к себе ту, что хотела войти. В этот момент сзади послышалось приглушенное проклятие. Уж не знаю, на каком языке оно было произнесено, но то, что это именно проклятие, сомневаться не приходилось. В квартире мы оказались уже втроем…
Брюнетка казалась чуть меньше ростом, чем блондинка, примерно метр шестьдесят, и немного крепче, хотя я бы обоих назвал стройными. На девушке плотно сидел кожаный костюм — черные брюки и жилетка, явно одетые на голое тело. Тело, очевидно, не особо боялось парижской зимы. Обе девушки выглядели не то чтобы как топ-модели, но смотрелись красиво и гармонично, хотя в первый момент я этого еще не разглядел. Бесспорно, брюнетка выглядела более красивой. Или это мне тогда только показалось? Упругая грива черных блестящих волос, точеная фигура, гладкое, уверенно очерченное лицо. Особенно очаровывал ее профиль с упрямым подбородком и высоким лбом. Профиль лучился гордостью и достоинством.
Вообще-то все всегда зависит от женщины. Изящная и стильная неизменно будет выглядеть сексуально — брюнетка она или блондинка. Но если брюнетка красива, то она почему-то сильнее впечатляет окружающих, нежели красивая блондинка — может из-за своей яркости… Только сейчас я заметил, что моя незваная гостья прижимает к себе страшное оружие — длинный черный кнут. Нечто подобное я видел на витрине секс-шопа, столько этот выглядел более упругим, жутким и опасным.
— Вы не за этим пришли? — девушка подняла руку, показав тот самый камень на цепочке, что я забыл на диване. — Мне нужна рукопись! Предлагаю поменять на амулет.
— Отдай! — вскрикнула блондинка.
— Нет, нет, нет, нет!.. — повторяла брюнетка, вешая амулет себе на шею. — А ты отбери! Попробуй!
— Ах ты стерва!
— Решила поиграть в героиню? — иронично осведомилась брюнетка. — Ну что ж, посмотрим, на сколько тебя сейчас хватит. Верни рукопись! — Ее притворная безмятежность начала постепенно испаряться. Она отбросила в сторону свой хлыст и стала нервно сжимать и разжимать кулаки, после чего резко шагнула вперед.
— Ты что — сдурела? У меня ее нет!
— Врешь!
Тут девушкам надоела пустая беседа, и они со всей яростью вцепились друг другу в волосы. Каждая тянула противницу вниз, пытаясь повалить, но ничего не получалось, они были равны по силам. Девушки топтались на месте, ни одна не могла добиться преимущества. Они азартно таскали друг друга за волосы, благо длина волос позволяла делать это довольно хорошо. Девушки рвали друг друга в полном молчании. Наконец блондинка, сориентировавшись, врезала кулаком по лицу брюнетки и сразу же, одним рывком содрала кожаный жилет своей соперницы. Под жилетом оказалось смугловатое тело с небольшой, но великолепной по форме грудью. Два соска вызывающе смотрели немного в стороны. Девушка видимо не ожидала такого резкого поворота событий, но скорости ее реакции можно было только позавидовать: она успела ответить ударом в перекошенное злобой лицо противницы, а второй рукой разорвала ей одежду — от ворота до низа.
— Сука! Ты хоть знаешь, сколько это мне стоило? — зашипела блондинка. — Нет у меня этой рукописи. Если б она ко мне попала, уж будь уверена, я бы позаботилась, чтобы ты узнала ее судьбу. Но и ты тоже проиграла — рукопись пропала. Очень рада, что ты осталась без дела.
— Рановато для радости, детка, я ведь еще не сделала свой выбор, — насмешливо протянула брюнетка, и ее глаза вспыхнули дикой злобой. Она протянула руку, снова схватила с пола свой хлыст и медленно пропустила его через кулак, глядя на блондинку не предвещавшим ничего хорошего взглядом. На лице появилась злая улыбка.
— Ты тоже напрасно радуешься, — заметила блондинка, выдергивая из джинсов крепкий кожаный ремень с металлическими вставками и рельефной стальной пряжкой на конце. — Вот от этой игрушки у тебя прорежется такой голосок, о котором ты и не подозревала.
В этот момент брюнетка взмахнула своим хлыстом, блондинка — ремнем с пряжкой и драка приняла более серьезный оборот…
Через несколько минут потасовка стала утомлять обеих. Блондинка хорошо держала удары, а брюнетка, казалось, совсем не замечала ответных. Лицо блондинки пересекали уже два следа от хлыста, одежда превратилась в лохмотья, между которыми проглядывала исполосованная кнутом кожа. Брюнетка тоже пострадала. Она тяжело дышала, ее обнаженная спина эффектно выгибалась, а во вдавленной линии позвоночника поблескивали крупные капли пота. От ее тела исходил сладковатый запах растопленной смолы или асфальта, напоминающий о вулканических извержениях и кузницах Гефеста. Вся ее спина покраснела, а оставленные ударами ремня полосы наливались багровым и фиолетовым цветами. На ней уже почти не оставалось живого места, но кожа все еще была неповрежденной…
Обе девушки, казалось, совсем забыли про меня. Они перемещались по квартире, круша мебель и все, что попадалось им на пути. Кончилось тем, что я зазевался, не успел увернуться и получил сильный прямой удар в лоб. Я отлетел к стене, ударился головой, и мир для меня временно исчез.

Когда я пришел в себя, то ощутил под собой жесткий пол, неприятное щекотание в носу и жуткую головную боль. Рядом стояла блондинка.
— Называйте меня Габриель. Я теперь ваш ангел-хранитель. Вопросы?
— Голова болит…
— Сейчас пройдет.
Головная боль действительно прекратилась. Как у Понтия Пилата, мелькнула дурацкая мысль.
— А где… это… ваша противница? — промямлил я. Язык плохо слушался, как в результате внезапного и насильственного пробуждения после неумеренной пьянки.
— Она ушла, — просто ответила блондинка.
— Кто вы, а? Я был в Москве, а теперь вот опять Париж… — только и мог выдавить из себя. — Не понимаю… по-моему я сошел с ума.
— Нет… еще нет. Знаете, есть такая притча. Жил где-то один Старик. И однажды было дано предсказание, что скоро настанет день, когда вся вода уйдет в глубь земли, и воцарится всеобщая засуха, после которой придет новая вода, но каждый ее испивший — тут же сойдет с ума. Люди посмеялись над пророчеством и забыли его, один только Старик поверил этому прорицанию и наполнил все свои бочки, кувшины и доступные сосуды старой водой. И наступил тот день. Опустели реки и озера, пересохли колодцы и родники, ушла вода, оставив после себя лишь иссушенную землю, как и было предречено. Но вот небо закрыли тучи. Пошли дожди, и люди жадно пили свежую воду, и все, как один, сходили с ума. Но Старик продолжал пить воду старую, из своих запасов, а люди насмехались над ним твердя, что это он безумный… Старик остался один, поскольку никто не общался с ним, а вокруг царило безумие. И разбил тогда Старик все свои сосуды со старой водой и вылил ее на землю. И испил воды новой, потеряв после этого свой разум, как и все люди. Но люди решили, что он исцелился от своего безумия и рассудок вновь вернулся к нему.
— И что? — спросил я, уже смутно догадываясь, к чему она клонит.
— А то, что видеть мир таким, как он есть, дано далеко не каждому. Иногда это приходит внезапно, а иногда с чьей-то помощью, но чаще — не происходит вообще.
— С помощью? С чьей?
— С моей, например. Или вы против?
— Я вас не понимаю… — опять повторил я. Только сейчас я заметил, что одежда блондинки в полном порядке, а на лице у нее нет никаких следов. — Наверное, я никогда не смогу понимать других…
— Конечно не сможете, ведь вы — классический эгоист. Ваш девиз «Я, я и только я». Вы постоянно удерживаете свою позицию, но не очень любите споры и состязания. Вы плывете по жизни, как по течению. Если вашу точку зрения делят массы людей, то вы делаетесь лидером, причем ваша внешность — средний рост, темные волосы, обаятельная улыбка — весьма этому содействует. От жизни вы почти всегда что-то берете для себя. Карьера — это для вас не призвание, вы стараетесь заниматься лишь тем, что любите сами, для личного удовольствия, поэтому финансовое положение у вас шатко и неустойчиво. Но вы уверены, что твердо знаете, по какому течению нужно плыть. Любите спокойный спорт, беспокойный секс, новую технику, Интернет и живое общение. У вас мало врагов, но почти нет настоящих друзей. И только два человека могут считаться вашими друзьями. Ваше окружение делится на три группы: те, кто вас уважает и любит, те, кто вас ненавидит, и те, кто старается с вами не иметь никаких дел. Мир вокруг вас — всего только двух цветов, но очень динамичен и наполнен разными событиями. Вот примерно так. Возьмите амулет и сразу же повесьте на себя. Это ваша зашита.
— Если это моя защита… то почему его надела та, черненькая?
— Лилит? А что ей? Это же ваш амулет, и только для вас он орудие защиты, а для нее он бесполезен. Так, побрякушка. Хочешь спросить что-то еще?
— У меня столько вопросов, что сразу и не соображу… Вы — правда ученица моего отца?
— Не совсем. Я скоро все объясню. Может — перейдем на ты? Нам еще придется бывать вместе, а эта вежливая форма общения не очень способствует доверительным отношениям. А сейчас мы вернемся в Москву. Там у тебя много всяких дел.

14. Ангелы и демоны

Когда много всяких дел, то лучше всего действовать по определенной схеме. Поэтому начать обход адресов из записной книжки отца я решил с его единственного, пожалуй, настоящего друга. Я знал Ираклия Петровича Бараташвили столько же, сколько самого себя. Он даже был моим родственником по линии матери, но таким дальним, что я и сам не ведал, каким именно. Еще с раннего детства я помнил этого веселого сильного дядьку с громким голосом и копной жестких черных волос. Мне тогда он казался великаном. Еще совсем мелкого меня он любил катать на своих плечах, а уже в старшем возрасте брал с собой на охоту. Он был страстным охотником на болотную дичь и мог часами бродить с двустволкой по болоту в поисках каких-то длинноносых птиц или зазевавшихся уток. У него не было своих сыновей, одни дочери, отчего он сильно переживал. Дядя Ираклий был профессиональным историком, искусствоведом и прекрасным специалистом по холодному оружию. Он преподавал в каких-то московских университетах и знал массу изумительных историй, поэтому я всегда заслушивался его рассказами. За глаза я его называл просто дядей, или — дядюшкой.
Трубку подняли практически сразу.
— Вас слушают, — ответил хорошо знакомый и отлично поставленный голос профессионального лектора.
То, как вам отвечают по телефону, может дать некоторое представление о собеседнике. «Алё» говорят люди доброжелательные, деловые, с хорошо развитым чувством юмора. У них выносливая нервная система, поэтому вывести их из себя навязчивыми звонками довольно тяжело. «Алло» можно услышать от более замкнутых людей, с ними надо говорить хладнокровно и немногословно, только по делу. «Слушаю» — ответит человек педантичный, сухой, скорее всего, служащий какого-нибудь серьезного госучреждения с длинным названием. Такого человека лучше не заставлять дважды повторять свое «слушаю». Разговаривать с ним лучше подчеркнуто вежливо, тогда он покровительственно выполнит вашу просьбу. А если из трубки раздастся: «Петров слушает», тут уж вам придется основательно расшаркаться, чтобы добиться расположения. «Да!» — говорит само за себя. Сам того не осознавая, человек дает вам понять, что склонен с вами сотрудничать. Если «да» отвечает женщина, не теряйте времени на телефонный разговор, просто условьтесь о встрече. Телефонное «да» свидетельствует о неторопливости, выдержанности, доверчивости и некоторой слабине в характере. Действуйте напористо, но очень благожелательно и терпеливо. «Говорите!» — бесспорное хамство. Такой человек даже не утруждается хоть как-то обозначить свое существование, а неотложно требует что-то от вас. Берите себе тот же тон и — вперед: только в этом случае у вас имеется шанс достичь желаемого результата. А вот «вас слушают» — отвечают только старые коренные москвичи, многие поколения которых жили в Белокаменной.
— Вас слушают.
— Дядя Ираклий! Здравствуйте!
— А, Витя! — обрадовался мой собеседник. — Ты сейчас где?
— В Москве.
— Приехал… да… прими мои самые искренние… встретимся. Надо поговорить.
— Как ваше здоровье? Вы не были на похоронах…
— Да, не был Витя, извини, — расстроено проговорил дядя Ираклий. — Заболел я, как ты, наверное, уже знаешь. Сколько лет не болел — а тут вот — аппендицит! Это в мои-то годы! Только сегодня выписался, лежу дома. Врач говорит — больше ходи, а куда там ходи, такое ощущение, когда встаешь, будто сейчас шов разойдется и кишки вывалятся. Ношу бандаж, передвигаюсь кое-как. С внуком стараюсь выходить в сквер.
— Может, я к вам приеду? Помогу чем-нибудь?
— Было бы очень хорошо, приезжай. Я и сам предложить хотел, ты опередил меня. Да, и прихвати чего-нибудь крепенького, этим вот очень поможешь.
— А вам разве можно? — сильно удивился я.
— Рюмку всегда можно. Помянем твоего отца и моего друга. Приезжай прямо сейчас.
Прихватив бутылку «Хеннесси», я направился по хорошо знакомому адресу.
Не помню уж, когда я ходил по Москве пешком, но точно давно. Поэтому воспользовался случаем и решил немного прогуляться, благо время для этого было. Выйдя из метро «Кропоткинская» на Остоженку и двигаясь прочь от центра, я свернул в первый с правой стороны переулок — Всеволожский. Я шел и смотрел по сторонам, а в памяти всплывали разные истории, связанные с этим местом. Черт знает сколько времени я не был в этом районе. Многие дома снесли, и на их месте появились какие-то невнятные новоделы. Я не узнавал родного города, он стал совсем другим. Я вышел на Пречистенку, пересек ее и свернул в Пречистенский переулок. Кстати, если кто не знает, давным-давно Пречистенка не существовала вообще, а вместо нее была, наоборот, Чертольская, пока набожному царю Алексею Михайловичу Тишайшему не надоело ездить на богомолье в Новодевичий монастырь по улице со столь небогоугодным именем. Я проследовал мимо двух домов, созданных автором проекта гостиницы «Метрополь». Прошел мимо особняка, где произошли исторические события мирового значения: в тридцать девятом году прошлого века тут останавливался гитлеровский министр иностранных дел Риббентроп, и здесь же, по слухам, он вместе с Молотовым подписал пресловутый пакт и протокол раздела Восточной Европы. А во время Второй Мировой Войны сюда же по схожим вопросам прибыл английский премьер Черчилль. Он тоже останавливался в этом особняке и вел здесь многотрудные переговоры о судьбе послевоенной Польши. Соседний дом, с женскими масками, фигурками и стеклянным навесным козырьком над входом, принадлежавший до революции какому-то книгоиздателю, в отличие от большинства построек модерна, имел симметричную объемную композицию. Сейчас особняк занимало посольство некоего небольшого, но гордого исламского королевства. Судя по плачевному наружному состоянию, арендаторы здания не сильно тратились на сохранность и внешний вид.
Дядя Ираклий жил рядом с королевским посольством, в Пречистенском переулке, в двух шагах от исторического особняка в старом дореволюционном доме стиля модерн. Дядюшке принадлежала большая квартира на третьем этаже. Еще его предки владели всей этой здоровенной территорией, но после октябрьского переворота их семью несколько раз уплотняли, квартиру разгородили и превратили в коммуналку. Здесь он родился и вырос. Уже после перестройки, когда дядю стали приглашать в качестве консультанта на разные исторические, псевдоисторические и антиисторические постановки здесь, и за рубежом, он стал потихоньку расселять многочисленных соседей. В конце концов, он полностью восстановил свой суверенитет над квартирой предков. В этом нелегком труде ему оказывала спонсорскую помощь младшая дочь — преуспевающая бизнес-вумен. Недавно в квартире проделали качественный ремонт и реставрацию, после чего жилплощадь приобрела облик почти как в начале двадцатого века…

Мы сидели уже второй час в шикарной дядиной гостиной. Время шло незаметно, поскольку не виделись мы давно, и тем для разговоров накопилось множество. Разница в возрасте не мешала — дядюшка всегда сохранял живой ум, трезвость взглядов и свежесть суждений.
— …как я всегда думал, сабля, особенно из дамасской стали действеннее традиционного европейского меча, — продолжал я интересный для меня разговор. — Да и сталь у таких сабель была несравненно лучше.
— Знаешь, это очень распространенное мнение, но не совсем верное. Я бы даже сказал — совсем неверное. Хотя такую точку зрения можно сплошь и рядом встретить даже в исторической литературе. Сам посуди — неужели все воины Западной Европы были настолько глупы, что, несмотря на многократные побоища с турками и арабами, по большей частью вооруженными саблями, не могли оценить преимущество этого оружия и не спешили им обзавестись? А их предводители? Что, тоже ничего не понимали в военном деле? Да и насчет качества стали вопрос очень спорный. Хорошие мечи из Толедо, Милана и Золингена портили лучшие булатные клинки из Дамасска, Турции и Индии, хотя и не обладали их остротой.
— Но ведь в бою сабля эффективнее меча! — не соглашался я. — Это еще татары доказали, когда Батый напал на Русь, его войны легко побеждали русских дружинников вооруженных тяжелыми мечами.
— Это только в схватке с легковооруженным противником сабля превосходит меч, а на Руси тогда были в ходу кольчуги, часто не защищавшие против сабельных ударов. Но в Западной Европе использовались доспехи, причем нередко применялись сплошные, полностью покрывавшие как всадника, так и его коня. Против такой защиты сабля практически бессильна. Сабля имеет уплощенное острие, которым хорошо наносить секуще-режущие удары, но ею затруднительно проникать сквозь соединения лат. В Западной Европе латники не применяли сабель еще и потому, что для режущего удара требуется большая свобода движения тела и руки, а в латах саблей особенно не помашешь. Зато металлический доспех саблей разрубить очень трудно, практически невозможно. Зато проткнуть мечом сквозь сочленения — вполне реально. Кстати те же татары, довольно быстро победив Русь, где почти не было лат, не смогли справиться с западноевропейскими тяжело вооруженными рыцарями.
— Иными словами меч, — уточнил я, — оружие против латников, а сабля против тех, на ком не было доспехов?
— Именно так. Отряд тяжелой кавалерии разбивал такой же по численности отряд бездоспешных всадников. Рыцари, закованные в латы и вооруженные мечами, предназначались для мощных лобовых атак, как современные танки.
— Да, любопытно… — задумчиво протянул я. — Значит, мой отец почему-то вдруг заинтересовался холодным оружием?
— Мало того, что заинтересовался, он назначил мне экстренную встречу и буквально настоял, чтобы я все бросил и приехал к нему. Хотел узнать мое мнение. Но я ничем ему тогда не помог — поскольку не смог классифицировать тот меч. То было действительно странное оружие, больше подходящее для какой-нибудь голливудской постановки. Но — не бутафория и не подделка. Настоящий смертельный клинок. И в умелых руках… вот только не ясно, для каких рук он предназначался.
— Почему?
— Видишь ли, по весу это должен был бы быть тяжелый двуручный меч, но по форме и по строению, он явно рассчитан на одну руку. Такой меч подходил разве что какому-нибудь былинному богатырю или ангелу господню, что послан покарать род человеческий.
— Ангелу? А эти ангелы… вообще, что это за существа?
— Ты что имеешь в виду? — не понял дядюшка.
— Ну, хочу понять, что они из себя представляют? Как там у них иерархия, какие между ними отношения, где живут, кто есть кто и вообще…
— Насколько я знаю, какой-то общепринятой классификации ангелов не существует. Можно выделить несколько упомянутых в Библии характерных наименований ангелов, соответствующих роду их деятельности. Среди них «ангел-наставник», указывающий человеку «прямый путь его», «ангел-истребитель», опустошавший, в частности, Иерусалим моровой язвой, «ангел завета», входящий в храм вместе с Господом, «ангел лица», спасающий народ Израиля. Ну, и так далее. Один очень интересный автор, христианский неоплатоник, писал около пятого века от имени Дионисия Ареопагита, упомянутого в «Деяниях апостолов». Сейчас этого автора называют Псевдо-Дионисием. Современному человеку читать его сложно и тяжело, поэтому обычно читают пересказы и комментарии. А там — сам знаешь. А вообще, его труды имели огромное значение для развития христианской мысли, усердно изучались и много комментировались в Средние Века. В своих текстах он разбирает проблему богопознания, пытаясь связать христианство с платоновской философией. Твой отец, кстати, превосходно разбирался в этих вопросах, и все эти источники хорошо знал. О происхождении сочинений Дионисия Ареопагита и о времени его жизни единой точки зрения до сих пор нет. Согласно церковному преданию, Дионисий Ареопагит был учеником апостола Павла и первым епископом Афин. В девяносто пятом году он был послан папой Климентом на проповедь в Галлию и через год там погиб во время гонений императора Домициана. По учению Псевдо-Дионисия все ангелы составляют три триады…
— Почему — триады? — удивился я. — Как китайская мафия?
— Ну, так они называются. Три класса, что ли. Расположены они сверху вниз в определенном порядке. Первая, характеризуемая прямым приближением к богу, — серафимы, херувимы, престолы. Вторая, наиболее точно отображающая позицию верховенства божества: господства, силы, власти. И, наконец, третья триада, непосредственно близкая к миру людей: начала, архангелы и собственно ангелы в узком понимании термина. Совершенствуя данное учение, Псевдо-Дионисий подводил итоги давней классификации ангелов в широком понимании этого слова. Традиция эта имеет еще библейские корни. Согласно другому варианту легенды, правда, несколько еретическому, бог создал ангелов разными. Всего было сотворено три чина, у каждого из которых есть собственное предназначение: небесные воители, ангелы мщения и ангелы мудрости. По замыслу бога, представители разных чинов отличаются друг от друга не только предназначением, но и внешне — своими крыльями. Небесные воители обладают прекрасными крыльями птиц, ангелы мщения возносятся вверх на перепончатых драконьих крыльях, а крылья ангелов мудрости созданы из материала покорных их воле стихий. Впоследствии, когда ангелы разделились, на обоих полюсах этого противостояния оказалось достаточно представителей каждого из предназначений. Об этом обо всем имеется обширная литература, и я, если ты захочешь, могу дать тебе ссылки на источники.
— Интересно! Но я сейчас немножко не о том. Меня интересует, что эти ангелы умеют и чем отличаются от людей. Здесь, на земле. Могут они общаться с людьми на плотском уровне?
— Как посмотреть… если взять иудео-христианскую традицию, то апокрифическая Книга Еноха рассказывает историю сожительства ангелов с земными девушками. Ангелы, променявшие Царство небесное на землю, были прокляты Богом и сделались демонами и чертями. Эту концепцию в Средние Века разделяли многие религиозные мыслители, например — Фома Аквинский. Опять же в Книге Еноха было сказано, что в результате сношений падших ангелов со смертными женщинами произошла раса жутких великанов. Когда Бог ликвидировал этих исполинов, из их тел вышли злые духи. Тогда-то тогда бог и сделал ангелов бесполыми, чтобы впредь не шалили где не положено и по земным бабам не шлялись. Многочисленных демонов вроде бы родила от Адама его первая жена, про которую вообще мало где написано. Древние евреи верили что, какое-то количество злых демонов было рождено от брака Адама с некоей дьявольской женщиной, или Евой от сожительства с темными духами мужского пола. Однако современная Церковь считает, что ангелы — это бесплотные духи, и как все настоящие духи, они не знают ни нашего пространства, ни нашего времени. Им неведомы людские распри, раздоры, войны, гнев, ненависть и зависть. Насыщаются они созерцанием божественной красоты и познанием вечной мудрости. Вообще-то какой-нибудь богослов намного лучше это расскажет, нежели я.
— Я хотел узнать, может ли в наше время ангел принять человеческий облик? — уточнил я свой вопрос. — Выглядеть как девушка?
— Ну, ты сказанул! Это все равно, что спросить — отчего мультяшного крокодила звали Геной, и каким образом Чебурашка попал в ящик для апельсинов. Хотя, этот вопрос, об ангелах, когда-то мог сильно волновать какого-нибудь схоласта времен Фомы Аквинского. Но тут уж я ничем помочь не смогу, извини. А зачем тебе? Для работы или просто так — интересуешься из праздного любопытства? Что, новую книгу пишешь?
— Есть одна идейка, — неопределенно пояснил я, пошевелив пальцами в воздухе, — но сырая еще и говорить о ней пока рано. А кто такая Лилит?
— Неужели не знаешь? — удивился дядюшка.
— Откуда? Только в общих чертах. Демонологией никогда особо не увлекался, знаю только, что это какая-то не то чертовка, не то дьяволица… Вроде бы первая жена Адама. Только не ясно, откуда она взялась и зачем.
— Лилит, — лекторским тонам пояснил дядя Ираклий, — считалась королевой суккубов, она-то и была первой женой Адама. По легенде, она родила множество чертей и демонов от сожительства с Адамом в течение тех ста тридцати лет, на которые Адам и Ева были разлучены после грехопадения. Лилит, впоследствии сама превратившаяся в демоницу, в христианской традиции считается верховной женщиной-демоном. Кстати, о верховных демоницах. Интересно, что небезызвестная римская богиня подземного царства Прозерпина, после официального принятия Римом христианства, была причислена к демонам, как и многие другие языческие божества, например — бог света Люцифер. Она также называлась главной среди демониц. Еще я бы вспомнил Ламию. Ламия — древнегреческая демоница-вампирша, успешно перекочевала из язычества в христианство, где была по ошибке отождествлена с Лилит. Но практически во всех списках и иерархиях демонов демоницы занимают довольно невысокое положение. Это послужило главной причиной того, что среди демонов известно очень мало персонажей женского пола. А вообще — твой отец ориентировался в этих вопросах несравненно лучше меня. Жаль, что вы не очень ладили.
— А среди этих персонажей женского пола не упоминалось такой — Габриель? — вдруг спросил я.
— Габриель? Габриэлла… Да нет вроде… Красивое имя, довольно часто встречается в Европе, в Америке. А почему ты вспомнил? В его основе лежит древнесемитское — Джибраил. По-русски — Гавриил, что означает «Божья твердыня» — это имя одного из архангелов. Но персонаж этот как будто вполне мужского пола. Хотя — какой у ангела может быть пол? Он же бесполое существо. В общем, под именем Гавриил-Джибраил с незапамятных времен, — дядюшка почему-то усмехнулся, — было принято обозначать доброго ангела, приносящего вести от Бога людям, но в большинстве случаев — не просто людям, а пророкам. Однако, это имя могли употреблять и для прикрытия, маскируя хорошим именем влияние на людей совсем недобрых существ, действующих в этот момент…

15. Золото Маккены

В этот момент в прихожей раздался звук отпираемой входной двери, послышалась какая-то возня, и донеслись два голоса — женский и детский. Через несколько минут дверь открылась и в гостиную вошла элегантно одетая очень приятная молодая женщина с карапузом лет трех, которого она держала за руку. Женщина показалась мне смутно знакомой. Карапуз сразу отцепился, опрометью бросился к дяде Ираклию и с криком «деда!» тут же залез к нему на колени. Только потом ребенок исподлобья воззрился на меня.
— Петр! Поздоровайся с дядей! — строго сказала женщина.
— Здрас-ствуй-те! — нарочито старательно выговорил маленький Петр.
— Ну, привет! — ответил я, после чего карапуз стал смотреть на меня совсем мрачно. Не умею я ладить с детьми, а временами я их просто боюсь. Мне почти не доводилось общаться с ними. То есть приходилось, конечно, но только когда сам был ребенком. Ни младших братьев, ни сестер у меня не было, собственных детей тоже не завел.
— А меня кто будет приветствовать? — с притворной обидой спросила женщина.
Я поздоровался, отвесив галантный поклон. Только сейчас я понял, что это была младшая дядина дочь — та самая бизнес-леди, что вкладывала деньги в обустройство и реставрацию квартиры, где я имел честь в настоящий момент находиться.
— Это вот — и есть мой внук! — гордо проговорил дядюшка. — А с Юлькой вы и так знакомы.
— Папа! — обиженно проговорила она. — Не зови меня так! Я же просила называть меня в присутствии третьих лиц — Юлия!
— Ну, хорошо, хорошо. Юлия.
— Да, — сказал я, — знакомы, конечно. Но не виделись уже лет наверное десять… или больше?
— Пятнадцать, — поправила Юлия. — Я тогда училась в пятом классе. А вы приезжали по каким-то своим таинственным делам.
— Да чего уж там таинственного. Небось, организовывал очередную выставку.
— Вы это там о чем? — вдруг спросил дядушка. — Держите меня в курсе!
— А чего тебя держать? Ты и сам хорошо на ногах стоишь, — засмеялась Юлия. — Лучше погуляй с Петром. Врач велел тебе ходить и больше двигаться.
Когда дядя Ираклий отправился гулять со своим беспокойным внуком, и мы с Юлией остались наедине, она задумчиво посмотрела на меня. Будто оценивала. Я почувствовал себя как-то неуютно, и чтобы хоть что-то сказать, спросил:
— Слушай, А эта квартира — просто чудо! Когда я приходил сюда в последний раз, тут все было замызгано и полно соседей.
— Помню. А вас я в ту пору называла — «дядь Вить», — поддержала мою тему Юлия.
— Да, и почему-то жутко меня боялась.
— Я не боялась, я стеснялась… А можно я не буду сейчас говорить «дядь Вить» и перейдем на «ты»? Так проще. Все-таки современные люди.
— Отлично. Это выканье меня тоже жутко достает.
— Ты где остановился? — как-то излишне безразлично спросила она.
— Обычно мне бронируют гостиницу, и оплачивают через разные международные структуры, но сейчас я прилетел неожиданно. Твой отец предлагает здесь, у него пожить. Как думаешь — удобно? А я пока остановился у Соломона Марковича — ты его знаешь. Старик, конечно, сначала жутко обрадовался и сам предложил устроиться у него. Одному ему скучно. Но я же вижу, что на второй день уже начинаю его тяготить.
— А на сколько ты приехал?
— Даже не знаю. Все эти проблемы с наследством… Сплошные неопределенности. Вероятно, застряну надолго. Возможно даже на месяц — у меня отпуск, и месяца должно хватить для всех этих дел.
— Работаешь все в том же музее? Платят прилично? Жить можно?
— Ну да, в музее. Плюс — литературные гонорары. Деньги, конечно, так себе, даже по европейским стандартам, но зато я имею свободный график. И длинный отпуск. Так что с твоим отцом?
— Ты же его знаешь. Да, в первый момент он предлагает останавливаться у него, и конечно скажет: «живи — сколько хочешь!» Он даже не будет возражать, если ты проторчишь здесь весь свой месяц. Но ему будет неудобно, я же вижу. Лучше остановись где-нибудь отдельно, а к нему приходи в гости. Время от времени.
— А ему помощь не нужна? Все-таки после операции…
— К нему каждый день приходит медсестра, регулярно бывает врач, кроме того, тут постоянно есть домработница. Она только на выходные уходит.
— Так… И что ты мне присоветуешь? Ты же, наверное, встречаешь всяких приехавших в Москву партнеров по бизнесу?
— Да нет, сама-то я их не встречаю. Этим моя помощница занимается… А что?
— Наверное, ты знаешь, где лучше всего устроиться? — спросил я. — В гостинице? Или снять квартиру?
— Гостиница? Не для тебя, не тот случай. Московские отели — это надо заранее беспокоиться, а так — сплошное разорение. Снимать жилплощадь дешевле, но тоже проблемы, а и пока найдешь что-то приличное, тебе уже надо будет уезжать…
— Снимать дешевле? Я тут видел ваши цены. Вообще-то хорошо чтоб кто-нибудь подсказал москвичам, что деньги зарабатывать можно не только путем повышения арендной платы за квартиру.
— Это — не ко мне. Слушай, есть у меня одна красивая идея. У тебя сейчас что по плану?
— Ничего срочного. Думал вот сходить в московский Музей современного искусства и в одно издательство хотел бы заглянуть. Они вроде как мою книгу собираются у вас издавать. Мне говорили, что и по субботам работают.
— Сегодня тебе назначено? — удивилась Юлия.
— Да нет, я еще не звонил даже. По-моему там можно без предупреждения.
— В Москве сейчас нигде нельзя без предупреждения, — сказала она строгим менторским тоном. — Всегда необходима предварительная договоренность, а в субботу никто не работает. Не знаю, кто тебе это сказал. Поэтому — поехали.
— Куда? — оторопело спросил я. — Надо же попрощаться с твоим отцом.
— Сейчас узнаешь. А прощаться не надо — мы сейчас просто позвоним ему. Он, кстати, терпеть не может всех этих условностей.
Мы надели свои куртки, сменили обувь и вышли на улицу. Перед самым подъездом, на тротуаре, стоял новенький Jeep Compass. Когда я сюда приходил, этой машины еще не было. Как только Юлия направилась к автомобилю, дверь джипа открылась, и оттуда вылез здоровенный коротко подстриженный шкафоподобный субъект в черном костюме, в белой рубашке и при галстуке.
— Коля, ты свободен на сегодня. Я сама поведу.
— Но Юлия Ираклиевна… — начал басить «шкаф» несогласным тоном.
— Все нормально. У меня на сегодня уже есть эскорт, — она кивнула на меня. — Золото Маккены.
«Шкаф» презрительно посмотрел на меня, молча кивнул, открыл багажник, взял оттуда кашемировое пальто, надел его, кинул ключи Юлии, которые она ловко поймала на лету одной рукой, и вразвалочку направился в сторону Пречистенки.
Юлия немного постояла, будто вспоминая чего-то, потом сама себе кивнула, открыла дверь припаркованного джипа и села на водительское место.
— Садись. Хорошо, что сегодня суббота.
— Да? Почему? — не понял я, устраиваясь рядом.
— Очень просто: пробки. В рабочие дни тут не протолкнешься. Ну, теперь спрашивай!
— А как ты догадалась, что я хочу что-то спросить?
— Интуиция, — усмехнулась она, выруливая на проезжую часть. — Есть такое поразительное чутье, подсказывающее женщине, что она права. Давай, я слушаю.
— Что еще за Золото Маккены?
— А, это наши ключевые слова. Если я говорю: «Золото Маккены» — значит, все нормально, и мои слова нужно принимать как есть. А если я говорю другую невинную фразу — значит опасность! У нас целый набор кодов, которые мы регулярно меняем. Без этого сейчас нельзя, мало ли что. Может, меня в заложники взяли!
— Здорово! А эта машина… Новый «Джип Компас», да?
— Он самый. Это я из Стокгольма привезла в прошлом году. Возни было — ужас! Сначала на таможне задержали и потребовали какое-то разрешение от производителя… пришлось заплатить. А машинка — ничего так. Как мне рассказывал один автомобильный спец, маркетологам компании «Джип» давным-давно надоело смотреть, как другие делят между собой рынок городских внедорожников, вот они и начали в борьбу за покупателей. Поздновато, правда. Но разработали новый, абсолютно нетипичный для себя, можно даже сказать, неправильный автомобиль. «Compass» — сугубо городской внедорожник, в лесу и в болоте он так засядет, что мало не покажется. Правда, все эти радости ненадолго — кризис! Но я довольна! Еще ходила вокруг да около и долго думала, что мне выбрать для поездок по Москве. Но сомнения развеялись сами собой, как только я попробовала эту машинку в деле. Знаешь, как в анекдоте: «Вам кофе или чай?» — «Кофе». — «Не угадали, у нас только чай».
— А межосевой дифференциал надо блокировать? — спросил я, с опаской поглядев на забитую припаркованными машинами обочину московской улицы с грязной снежной кашей вдоль бордюра.
— Здесь это не обязательно, но за тем поворотом есть одно неприятное место… Сейчас его, наверное, окончательно раскатали… Там яму какую-то прорыли, засыпали, но до сих пор никак не заасфальтируют. А поскольку там проходит теплотрасса, то образовалась лужа и вечная грязь. Москва!
— Звучит обнадеживающе… — усмехнулся я себе под нос.
— Это все, что ты хотел мне сказать?
— Нет, конечно! А где ты работаешь? В какой сфере? Я, конечно, знаю, что ты у нас крутая бизнес-леди и все такое, но что конкретно ты делаешь?
— Я работаю не «где», а «как». Я работаю только на себя и на своего сына. Помогаю отцу. Всё! Остальное — вынужденные расходы. Еще в детстве, когда смотрела на своих родителей и вообще окружающих меня людей, то понимала, что их жизнь и не жизнь вовсе, а какой-то полный пиздец! Постоянная нехватка денег вечное стремление зарабатывать их больше единственным доступным путем, который они знают — усерднее работать на дядю, и чем больше они работают, тем больше получают и тратят на всякую бесполезную, по сути, херню. Соответственно денег снова не хватает и всё повторяется заново. Это какое-то рабство, паутина, а я так не могла. Вон недавно встретила одну свою старую подругу. Сто лет не виделись. Знаешь, чем она живет? Сдает трехкомнатную квартиру за пять тысяч евро в месяц, а сама переехала на дачу в Подмосковье, и зачем-то оттуда каждый день регулярно мотается на свою копеечную работу. В пять утра встает. Это она еще дешево, можно сдавать и за семь тысяч у.е., главное чтоб хорошая квартира и удачное расположение.
— А зачем она вообще работает? Жила бы в этой своей деревне, и горя не знала, — удивился я.
— Это ты меня спрашиваешь? Я уже давно для себя поняла, что вкалывать на чужого дядю, получая гроши, при этом ездить в одно и то же время с работы домой, а из дома на работу меня категорически не устраивает. Я просто не в состоянии даже представить, что я проведу так всю  свою жизнь. Сама мысль об этом вызывала у меня отвращение! Соответственно, я постоянно пыталась найти какие-то ходы и выходы, чтобы вырваться из этого замкнутого круга. Но все мои проекты терпели неудачу, потому что или у меня не было денег для реализации планов, или не находила нужных людей, или я ничего не понимала в том, чем хотела бы заниматься. А для учебы опять нужны деньги! Замкнутый круг…

16. Юлия

— Замкнутый круг, — снова повторила Юлия, неожиданно задумчивым голосом.
— Но ты давно уже вышла из этого круга! Я же вижу, — возразил я.
— Ну, ладно, не буду тебя мучить! — засмеялась она. — У меня строительная компания. Но домов я не строю, дорог не прокладываю, мостов не возвожу. Я делаю ремонт. Знаешь, как сейчас продают квартиры? Пустая бетонная коробка, одни стены, даже дверей нет, только трубы торчат. Вот тут-то и вступаю я. Мы приводим в порядок жилье, делаем все «под ключ». По желанию заказчика можем установить мебель, даже кухню оборудовать и простыни в шкафы положить. Приходи и живи.
— И давно ты этим занимаешься? — спросил я.
— Лет пять уже. А что? Сейчас предел мечтаний любого обывателя — сумка, набитая пачками долларов. Все люди любят деньги, и даже не спорь! — почему-то сказала она, хоть я и не думал спорить. — А главная трагедия человечества состоит в том, что деньги любят не всех. С другой стороны, понятно же, что любить того, кто не любит тебя довольно глупо и уж, во всяком случае, бесперспективно. Но меня деньги не то чтобы любят, они мне, можно сказать, симпатизируют. Поэтому теперь я совершенно независима финансово, даже, несмотря на кризис. Да и вообще независима. Деньги, конечно, зло, но чем больше у меня этого зла, тем я добрее. Начинала с низов, но оказалась в нужном месте и в нужное время. Я пока не готова рассказать тебе все эти подробности.
— Ты так говоришь, будто приготовила и отработала эту фразу заранее.
— А тебе-то что? Что хочу, то и говорю.
— Извини. А куда мы сейчас направляемся? — снова поинтересовался я.
— Сначала заскочим ко мне в офис, я должна сделать там пару срочных дел, это быстро. А потом решим проблему твоего временного проживания.
Пока мы ехали, ее мобильник звонил каждые пять минут. Несмотря на вроде бы выходной день, Юлия отдавала какие-то непонятные мне распоряжения, кого-то отчитывала, что-то требовала, временами не особенно стесняясь, изощренно материлась и обещала собеседникам всякие нехорошие вещи. Наконец мы заехали в незнакомый переулок и остановились у нового серого здания невнятного архитектурного стиля.
— Приехали, — сказала Юлия. — Подождешь меня в машине? У тебя есть чем заняться? Я быстро. Если что — звони. Не скучай тут.
Она кинула мне свою визитку, заперла в джипе и быстро исчезла в дверях офисного здания. Поскольку ответа явно не предполагалось, я молча кивнул, но моя спутница, по-моему, даже не увидела этого кивка.
Сидя взаперти, я от нечего делать, разглядывал другие машины, видимые из Юлькиного джипа. Тонированные окна не позволяли увидеть меня сбоку, но ветровое стекло было светлым, и раза три какие-то мужики с интересом заглядывали через него и несколько секунд на меня пялились. Наконец Юлия вернулась. Ее «быстро» заняло чуть больше часа. Она молча села за руль, и мы снова куда-то поехали. Пока она отсутствовала, я позвонил дяде Ираклию и извинился за неожиданный уход, ответил на несколько сообщений, разослал еще кучу, договорился о встрече назавтра и скачал новую картинку для заставки. Старая мне надоела.
— Ну, вот, — сказала она, выезжая на оживленную трассу. — Я дала указания своим девочкам и теперь почти свободна. Сейчас мы посмотрим одно местечко. Думаю, что тебе там понравится.
— А ты хорошо водишь! — невольно восхитился я.
— А что делать? Ведь я — блуждающая по городу инфраструктура. Иногда приходится самой сидеть за рулем. Сам-то чем управляешь? Какая у тебя тачка?
— Нет у меня никакой тачки, — признался я, — и не будет никогда.
— Почему? У вас же дороги там — не чета нашим.
— Да как тебе сказать… Я, хоть, родился в одном, а живу в другом огромном мегаполисе, но панически боюсь машин. Нет, ездить в них не боюсь, несмотря на аварию, в которой закончилось моя первая и последняя попытка сесть за руль. Ничто не мешает мне уютно чувствовать себя в машине… в качестве пассажира. Есть, конечно, лихачи, которые возомнили себя Шумахерами и гонят так, что я вжимаюсь в кресло, и трясусь от страха. Но так бывает редко. Лично мне чаще приходится ездить с теми, кто настолько уверенно и четко водит, что я спокойно могу доверить свою жизнь таким людям. В общем, ездить я не боюсь, а вот переходить улицу или по тротуару опасаюсь. Когда я являюсь пешеходом, мне мерещится, что все водители вокруг психи и маньяки, спешащие в Ад, причем по пути они стремятся забрать с собой как можно больше населения. И хотя мне достаточно часто уступают дорогу даже в неположенных местах, побороть свою панику перед автомобилями я не в силах…
— Знаешь, а у тебя проблемы, — задумчиво сказала Юлия, когда ее джип остановился. — По-моему ты совсем не умеешь жить. И даже не учишься уметь, вот в чем вся беда…
— Думаешь? А нам долго еще ехать?
— Уже прибыли.
Я опять не узнал улицы, на которой мы остановились. Явно это Замоскворечье и недалеко от центра Москвы, но вот где?
— А куда мы прибыли? — спросил я, вертя головой.
— Сейчас увидишь…
Тем временем мы вошли в подъезд и поднялись на пятый этаж жилого дома
— Здесь один из моих офисов, — пояснила Юлия, когда мы входили в какую-то квартиру. — Но он оказался неудобно расположен, и я тут практически не бываю никогда, — продолжала она, пропихивая меня вперед себя. — Можешь здесь жить. Там — санузел, жилой блок, вон — кухня… но питаться лучше в городе, в Москве сейчас полно недорогих и качественных кафешек, причем большинство из них — круглосуточные. Можешь пользоваться телефоном. Компьютером не получится, извини. Он настроен так, что его могу включать только я, понимаешь?
— Честно говоря, ничего не понимаю! — признался я. — Что это за офис? И почему не получится пользоваться компьютером? Пароль что ли стоит? Или дактилоскоп?
— Нет, лучше. Видишь ли, я часто мотаюсь по городу, и не могу всякий раз тратить время для поездок в центральный офис. При современных московских пробках это вполне понятно. А там у меня все сотрудники и там наша штаб-квартира. Мобильного Интернета мне явно недостаточно, поэтому я завела несколько офисов в разных точках города, где все совершенно идентично — те же компьютеры, те же столы, расположение мебели и совершенно одинаковая обстановка. Более того, все компьютеры настроены так, что основные установки не на жестком диске «це», как всегда бывает, а вот на этой карточке, которую я вставляю во встроенный картридер. — Тут она показала мне маленькую карту памяти, какие используются в фотоаппаратах. — После работы, я ее уношу с собой. Прихожу в другой офис, вставляю карточку, включаю и работаю дальше. Все они подключены через информационные каналы к базам данных и файловым массивам центрального офиса. Никакой разницы, будто и не уходила никуда.
— Гениально! Это ты сама придумала? — восхитился я.
— В каждом из нас спит гений, и день ото дня все крепче, — ответила Юлия. — Да, придумала я, а осуществили и отладили мои компьютерщики.
— Но это, наверное, безумно дорого?
— Да не особо. Я ж не плачу за аренду помещений. Только за площадь, электроэнергию, Интернет и коммунальные услуги. А там — копейки.
— А не опасно? Все-таки через сеть вся связь, все данные туда-сюда перекачиваются… Вдруг кто-то шпионить начнет? Или инфу воровать?
— У меня такой сисадмин и такой секьюрити, что о-го-го! Да, еще одно: блядей сюда не приглашай. Собутыльников тоже. Будет лучше, если вообще никто не узнает, где ты живешь. Если уж совсем пристанут с расспросами, то говори, что остановился у меня, но без пояснений. Все-таки ты какой-то там родственник. Хоть и очень дальний.
— Кстати, а какой именно? Я как-то пытался вычислить степень нашего родства, и запутался. Заблудился в родственных связях.
— Я вычислила, — с довольным видом сообщила Юлия. — Значит так: я — дочь мужа сестры жены брата твоей бабушки по линии матери.
— Ничего себе! И как это называется?
— У нас — никак, а в Англии — кузина. Там все кузины, кроме самых родных. Да, Интернетом пользоваться можешь, подключай свой ноут и работай на здоровье. Я потом тебе сообщу параметры.
Сказав эти слова, она вдруг подошла ко мне вплотную. От ее волос мило пахло чем-то хорошим, и я почти автоматически обнял ее за талию…

17. Особенности национального бизнеса

У нее была тонкая талия и очень приятная грудь — небольшая, правильной формы, красивая и упругая. Все остальные части тела тоже оказались очень даже ничего.
— Все! Я, кажется, полностью выздоровела! — сказала Юлия, когда мы закончили.
— От чего это ты выздоровела? — не понял я. Я даже не ожидал, что во мне еще сохранилось столько энергии. — Разве ты чем-то болела?.. Если молодая красивая женщина просит невзрачного, немолодого мужика остаться на ночь, значит, она начальница фирмы, а он ночной охранник.
— Мне давно не было так хорошо, — проигнорировала она мой вопрос. — А ты вовсе не невзрачный охранник, и на ночь я тебе остаться не предлагаю. Я предлагаю здесь пожить.
После этих слов она, жестом иллюзиониста вытащила откуда-то из-под кушетки бутылку, открыла ее и долго пила прямо из горлышка. На этикетке читалось: «Martini Bianco». Зрелище выглядело сколь вульгарно, столь же и эротично. Наконец она передала бутылку мне.
— Ты же за рулем? — удивленно спросил я, принимая емкость из ее рук.
— А, насрать. Если совсем будет туго, вызову подкрепление — позвоню кому-нибудь из своих ребят. Первый раз что ли?
Мы лежали на широкой тахте в «жилом блоке». Там действительно имелось все необходимое для жизни. Вся наша одежда комьями валялась на полу: если у девушки красивое лицо, то ее хочется раздевать и дальше. Это только в кино секс всегда начинается с миссионерской позы, а заканчивается обязательно женщиной сверху. В жизни случается, что все происходит как-то иначе и не столь упорядоченно.
— Так от чего ты выздоровела? — снова спросил я. — Вроде как вполне здорова была. Или нет?
— От тебя, — пояснила она. — Пятнадцать лет назад я была двенадцатилетней соплячкой, а ты мне казался таким взрослым, абсолютно во всем уверенным и невъебенно умным. Я влюбилась тогда в тебя до усеру. А ты на меня обращал столько же внимания, сколько на герань с нашего подоконника.
— Ну, извини, ты же была совсем маленькой! Худенькой голенастой девочкой, — вяло оправдывался я.
— Да, я была ребенком. Ты изредка приезжал в Москву, а я всегда знала от отца, когда ты должен приехать, где ты будешь и с кем. Я следила за тобой. А по ночам ты мне снился.
— Да? Я ничего не видел и не знал.
— Конечно, я же старалась. Потом я выросла и все эти глупости прошли. Поступила в универ, началась обычная студенческая жизнь. А много после, когда уже вышла замуж, меня вдруг опять начали посещать сны эротического содержания с тобой в главной роли. Мне все время снилось, что я с тобой трахаюсь, а ты… ну, неважно, что мне еще снилось. К сексу я тогда относилась очень серьезно и вдумчиво, поэтому изменяла мужу лишь дважды: со своим тогдашним боссом и с каким-то пьяным охранником… Мой муж оказался полным мудаком, он страдал геморроем и легким психическим расстройством. Он вообще вел себя несколько неадекватно, и развелась я с ним еще до рождения Петра. Да, кстати — никогда не называй моего сына «Петей» или не дай бог «Петькой». Он этого терпеть не может. Только Петром.
— Запомню. Значит твоя личная жизнь сейчас не очень?
— С чего это ты решил? Видишь ли… иметь постоянного любовника необходимо. Даже — любовников. Просто для здоровья обязательно. Но! Сама ситуация должна контролироваться и управляться мной. Этот любовник не должен манипулировать моим сознанием — это я обязана распоряжаться им, иначе неизбежны очень серьезные проблемы. Главное — выбрать качественного партнера, и какие-то чувства нужны, хоть на время. Вообще-то неплохо иметь при себе пару-тройку таких как бы друзей. Ведь послеоргазменное состояние с любимым человеком просто сказка. А когда валяешься на постели вся липкая, с бутылкой и малознакомым пьяным ебарем, то… Это полный пиздец… Вялый-вялый секс, когда на то, чтобы кончить самой, нет ни мыслей, ни желания. Лишь бы мудила-партнер поскорее перестал и вырубился. А всего-то пару часов назад с ним было довольно интересно разговаривать.
— И как только ты с этим со всем справляешься? — обалдело спросил я. Обилие нецензурных слов в устах красивой женщины слегка шокировало.
— Вот так и справляюсь. Все бизнесмены сами привыкли вертеть другими людьми, люди для них — это источник получения денег и жизненных ценностей. Материал. Они по-другому просто уже не могут и не хотят мочь. Я недавно встретилась с одним своим одноклассником… сволочь редкостная. Хозяин известной у нас мебельной фирмы, и я хотела завязать с ним чисто деловые контакты. Он показал мне веер фоток сексапильных девушек, со словами — «Смотри, кого я ебу! А вот эта умеет…» И тут подробно и в красках объясняет, что «эта умеет». Ну, и так далее, в том же духе. Никакого намека хоть на тень уважения. А потом он стал пытаться склеить меня. Гнида. Недавно пришел на аналогичное сборище, посвященное пятидесятилетию нашей школы, как раз с той, «которая умеет». На вид — милейшая пара! Такая любовь! А в разговорах с приятелями он об нее ноги вытирает. Вот.
— Но ведь ты… — начал было я, но она прервала:
— А что я? У меня было много мужиков. Сначала они выбирали меня, но с тех пор, как я встала на ноги и обзавелась своим делом, их выбираю только я. Иногда хочется сказать: «Парень, прежде чем встретиться с девушкой, почисть, как следует свои зубы, и прими душ. А когда будешь стоять и ждать, жуй жувачку, только упаси бог не мятную. И чтобы девушка не видела этого безобразия. Да, и не выливай на себя много парфюма». Но не скажу ведь такого. Никогда.
Она еще намного помолчала, а я не стал нарушать паузу.
— Сейчас я нравлюсь почти всем, — продолжила она, — хоть и не пойму — почему именно. Видимо есть еще порох в ягодицах.
— Ты немного циничная эгоистка, а мужикам всегда немного нравятся такие женщины, — ответил я, сделав пару хороших глотков из бутылки. — Но иногда — это пугает и настораживает.
— А что делать? — патетично вопросила она, с интонацией Ноны Мордюковой из «Бриллиантовой руки». Мартини уже начинал действовать. — Эгоизм и цинизм — вот спасение от суровой правды мира. Может это конечно и вредность, но я от нее не откажусь никогда, как и от множества других вредных привычек. А тебе вот действительно хватит воспринимать мир так чувствительно. Не надо. Запомни — вести себя с людьми надо так, как тебе хотелось, чтобы они повели себя с тобой… это золотое правило жизни. Но зачастую намного более целесообразным является поступать с ними так, как они с тобой поступают. Немножко сумбурно излагаю, но это от усталости. По-моему я абсолютно ординарный и заурядный человек. Нет, не спорь со мной! Я не могу удивлять сверхспособностями, я не делаю грандиозных успехов, хотя работаю как проклятая и мой личностный идеал — практически полная противоположность мне. Натуральный цвет моих волос — русый, то есть и не брюнетка, и не блондинка, и не рыжая. Рост метр семьдесят — так, средненький экземплярчик. Здорова, но почти никогда не радуюсь, а свои достижения воспринимаю спокойно, как нечто само собой разумеющееся. Я аморфное, безликое существо с завышенными запросами к окружающему миру и к себе в первую очередь. Меня окружают прекрасные люди, просто они ведут себя как мудаки. А мой производственный лексикон пусть тебя не коробит. Это необходимая специфика работы и условий труда.
— Мне-то что, я ко всякому привык, к любой специфике. А как же твои девочки? Которым ты давала указания? Их твоя речь не беспокоит? Или при них ты предупредительна и корректна?
— Ну, этих так просто не проймешь. Девочки, с которыми я работаю, настолько грубы, что слушают «Ленинград», Михаила Круга, «Бутырку» и «Лесоповал». Они гоняют на спортивных тачках, курят через каждые пять минут «Беломор» и ругаются как грузчики. Причем матерятся так, что одними только словами могут лишить тебя девственности. Все они давно и сильно замужем. Они с легкостью таскают тяжеленные железные трубы для водопровода и режут фанерные листы толщиной в полтора сантиметра. Они пьют водку и неразбавленный джин, у них хриплые голоса, и дома их временами поколачивают мужья. В столовой «девочки» съедают по пять порций за раз. Правда, несмотря на свою мужиковатость, болтать они могут только на тему тачек и о соплях своих детей. По сравнению с ними я просто девочка-припевочка. Но вот со своими юношескими мечтами и воспоминаниями надо было срочно что-то делать, и я устроила все это. Я как бы вылечилась. А ты оказался довольно-таки средним любовником. Не так чтобы очень плохим, но и недостаточно хорошим. Ты кто у нас по гороскопу? Козерог, так? А козероги весьма усердны в постели, иногда даже чересчур, и до отвращения нежны. Утонченны, как аналитики службы безопасности, остроумны, как биороботы, душевны, как обанкротившиеся финансисты. Козероги все на свете воспринимают серьезно. Только не обижайся, не надо!
Пока я думал, что тут можно ответить, она, без всякой видимой причины, вдруг сказала:
— А вторая моя фирма занимается защитой и хранением информации. Знаешь же, что у всех сейчас сейфы в домах имеются?
— У меня нет дома сейфа, — сказал я недовольным тоном, поскольку все-таки обиделся. — А у тебя есть еще одна фирма?
— Так вот, — не слушая меня, продолжала Юлия, — многие хотят, чтобы кроме обычного сейфа за картиной, был еще и секретный, такой, чтобы нельзя было найти. Ну, понимаешь о чем я.
— Вообще-то не совсем понимаю. Что, замаскированные тайники?
— В общем — да. Многие хотят иметь лишний загранпаспорт на случай форс-мажора, тайные кредитные карточки, аварийный запас наличных денег, кучку бриллиантов на черный день… Компромат на партнера. А банку не доверяют, вот и кладут в тайный сейф. Такой сейф мы и оборудуем, если захочет клиент. В оснащенной нами квартире могут появиться лишние трубы в санузле, дополнительные батареи, ну и так далее. Всякие глупости типа съемных подоконников и полостей внутри дверей и стен уже никто не делает, прошлый век. Работа поставлена таким образом, чтобы никто из моих сотрудников не знал схемы расположения и установки секретного сейфа.
— Как это? Ты их что, отстреливаешь потом что ли?
— Отстреливаешь! Ну, у тебя и фантазии! — засмеялась она, уверенно теребя меня за член — Нет, все проще гораздо. Вот, например, у какого-нибудь состоятельного господина имеется кованая ажурная лестница в квартире на второй этаж. Или — со второго на третий, так? А в одной из толстых металлических ступенек скрыт замаскированный сейф. Там можно хранить пухлую пачку документов обычного формата, подборку носителей информации, или тот набор, о котором я уже говорила. Так вот, кто-то делает основу лестницы. По эксклюзивному чертежу и спецзаказу. Кто-то, в другом месте, изготавливает металлические ступени. Тоже строго по заданию. А кто-то — сейф размером и формой под такую ступень. Тот, кто делает сейф — понятия не имеет, почему он такой и где будет установлен, это его не касается. Крепежные отверстия как у этой эксклюзивной ступеньки, размеры и форма — все совпадает.
Она, наконец, оставила в покое мой «джойстик», легла на живот и снова начала прикладываться к бутылке. На сей раз лежа. Все-таки завидую я молодым девушкам! Их ждет очень веселая старость: сколько будет вокруг старушек с татуировками на пояснице!
— Приходят строительные рабочие, — продолжала она, — и монтируют лестницу. Устанавливают куда надо ступени и фиксируют их винтами. Так? Потом, когда они заканчивают и уходят, появляюсь я и меняю одну ступеньку на тайный сейф. Все! Когда идешь по такой лестнице — ничего не почувствуешь и не увидишь. Приезжает заказчик, принимает работу, а я получаю оплату по счетам.
С этими словами она села по-турецки, и затейливо потянулась, по-прежнему не расставаясь с бутылкой.
— Подобный тайник можно по стуку отличить от обычной ступеньки, — задумчиво изрек я, все еще разглядывая ее фигуру. Нескорое количество мартини пролилось, и теперь ручейком стекало мимо рта по ее шее в направлении груди.
— Еще будешь? — спросила меня Юлия, показывая остатки мартини. Я отрицательно помотал головой. — Тогда я допиваю. Ни фига ты по звуку не отличишь! Если ступеньки такие же пустые, то звук будет одинаковый. Все продуманно, ты что, мы же не вчера родились. Но это я так, для примера! А теперь мы повторим — картину маслом не испортишь.
После этих слов она швырнула опустевшую бутылку на мягкий пол.
И мы повторили. Она была великолепна. На сей раз у меня получилось получше, и Юлия осталась почти довольна. Потом она достала еще одну бутыль, основная часть из которой досталась уже мне. «Пылкие женщины прекрасны до безобразия, а также во время безобразия и после безобразия», как любил говорить один мой покойный друг. После случившегося с нами прекрасного безобразия мы долго лежали, вспоминая разные случаи из собственных жизней. Она курила, а я смотрел на струйки дыма от ее сигареты и слушал удивительные истории из ее прошлого. О работе почти не вспоминали. Ни о моей, ни о ее.
— …в результате, я не люблю лето на Средиземноморье, — заканчивала откровенничать она. — На море хрен сходишь, все пляжи забиты жирными и потными жопами туристов, что означает смерть в конвульсиях для эстетов, типа меня. Осень, вот это да… Особенно где-нибудь на Крите в октябре. Народу уже мало, море еще очень теплое, жары практически нет, бархатный сезон. А у нас слякотная дождливая осень. Лес, пахнущий мокрой гнилью, ползущие по яркому синему небу холодные белые облака, разноцветные умершие листья и свежие ветра. Осень заставляющая носить рейтузы и мохеровые шарфы, от которых потом все дико чешется. Перешла на термобелье.
— Так что ты любишь? Перебрала все времена года, и ничего не выбрала.
— Все-таки я люблю осень и зиму. Странно, да? Но не люблю шерстяную одежду, чешусь от нее… Ну, вот. Это пока все, ведь сейчас я слишком вся такая усталая, чтобы дальше раскрывать тему своих личностных проблем. Да, о том, что у нас было — молчи. Слышишь?
— Почему? — тупо спросил я, хотя никогда не имел привычки рассказывать о своих похождениях.
— Потому, что я так хочу. Усек? Больше такого не повторится, говорю сразу, а то знаю я вас мужиков. Поэтому — молчи, так тебе самому спокойнее будет. Понял?
— Понял, — как попугай повторил я. — Если женщина тебя не очень хочет, значит, она очень хочет, но не тебя.
— Но я тебе не сказала сейчас самого главного, — Юлия пропустила мою ремарку мимо своего внимания.
— А? Ты о чем?
— Твой отец, незадолго до… извини… незадолго до своей смерти, просил изготовить ему плоскую стальною коробочку, форматом чуть больше бумажного листа, а толщиной с пачку сигарет. Что мне особенно не понравилось, он очень настаивал, чтобы заказ был сделан срочно и тайно. Сообщить об этом он разрешил только тебе, что я и делаю. Собственно, поэтому я и рассказала про свою вторую фирму. Да, со всех сторон этой коробочки он просил выгравировать какой-то знак. Даже с торцов…
— Мой старик был специалистом по символам.
— Ты погоди… странный знак, я такого не видела никогда. Антон Михайлович настаивал на точном и полном исполнении. За срочность он заплатил очень хорошие деньги, я даже не думала, что у него есть такие. Заказ выполнили из двухмиллиметровой стали. Больше я ничего не знаю, он сам принял заказ. Кстати, наши с ним переговоры и получение заказа происходили здесь, в этом офисе. Вернее — в этой комнате.
— Рисунок сохранился?
— Понятия не имею. Думаю — да, если старую почту не стирали еще. Но — не должны. Показать?
— Обязательно! Мне просто необходимо увидеть этот знак! Распечатай, а? Или скинь мне по имейлу, хорошо? Его легко запомнить.
Я продиктовал свой электронный адрес.
— Правда легко. Ладно, вышлю…
Тут она встала, ловко оделась и вышла. Она ушла так быстро, что я даже не успел с ней нормально попрощаться. Интересно, как она поведет свой джип? Или правда вызовет кого-то из своих подчиненных? Хотя, по-моему, она совершено не опьянела и бутылка мартини — не доза для нее. Только сейчас я почувствовал, как устал. Я даже не хотел есть. Единственное, что мне было нужно — это крепкий здоровый сон.

18. Сквип

Сон. Мне снилась девушка-ангел с оторванной головой и с отрубленными крыльями, зябко обнимавшая себя за плечи. Из того места, где должна начинаться шея, выползали удивительно красивые, будто покрытые свежим лаком, разноцветные змеи. Они мелькали своими маленькими раздвоенными язычками, смотрели на меня круглыми глазами без век и тихо шипели… Я проснулся с большим трудом. Голова казалась тяжелой и грозила заболеть. Каждое утро люди пробуждаются и при этом все равно хотят спать. Уныло? Не то слово. Каждодневный утренний ритуал: потянуться, встать, натянуть что-нибудь на себя, включить чайник, почистить зубы, умыться, съесть завтрак. Прополоскать рот после еды. Или немного не так: встать, принять душ, что-то надеть, пойти на кухню, почистить зубы… И? Чем я намерен заниматься дальше?
Помещение, где я временно поселился, не так давно подверглось серьезной перестройке. Правда — не очень радикальной. Первоначально то была обычная жилая квартира, стандартной планировки времен раннего Брежнева. Короткий коридор «пистолетиком», раздельный санузел, кухня на восемь квадратных метров и две комнаты — одна метров восемнадцать, а вторая — чуть меньше. Но меткий глаз и твердая рука Юлии сделали свое дело. Кухню перенесли в маленькую комнату, в результате чего был устроен фальшпол, все трубы прошли под ним, к своим прежним, законным местам соединений. Санузел из раздельного, сделался совмещенным. Там расположилась финская сантехника, причем каким-то непонятным образом кроме джакузи, унитаза и умывальника, туда удалось втиснуть биде и душевую кабинку. Дверь в эту ванную теперь вела не из коридорчика, как задумали неведомые архитекторы, а из прежней кухни, которую переделали в жилую комнату. В ней имелись: квадратная кушетка посередине, пара тумбочек, большой плоский телевизор на стене, бесшумные часы и торшер, похожий на гигантскую рюмку для ликера. Причем один ящик у тумбочки не задвигался до конца — как в дешевых провинциальных гостиницах. Окно можно было занавешивать плотными шторами. Картину дополнял пушистый ковер на полу.
Часть большой комнаты оттяпали под второй санузел — маленькую кабинку, куда влез только унитаз и раковина для мытья рук. Зачем понадобилось два туалета в таком небольшом помещении, я не знал, но про себя решил, что пользоваться буду только тем, что открывается в «мою» комнату. Он мне больше нравился. В главной комнате расположился офис, со всеми приличествующими этому помещению причиндалами — стеллажами, ковролином, парочкой рабочих столов цвета «серый металлик» и вертящимися черными креслами на роликах. Окно скрывали вертикальные жалюзи. В каждой комнате, офисной и жилой, имелось по шкафу, а в коридорчике — узкий шкаф-купе со встроенной сушилкой. Туда полагалось вешать верхнюю одежду и ставить обувь. Вся мебель оказалась металлической с пластиковой отделкой по некоторым местам, исключение составляли три деревянных дизайнерских табурета, вырезанных из единого ствола дерева.
Если бы не обязательная для московских квартир такого типа теснота, все помещение выглядело почти по-европейски. Сам дом представлял собой обычную одноподъездную башню, когда-то, еще в брежневскую эпоху, засунутую на тихую улицу Замоскворечья. Раз в три-четыре дня приходила уборщица — неразговорчивая и хмурая, но довольно соблазнительная молодая китаянка с очень симпатичным узкоглазым лицом. Она меняла постельное белье, где нужно пылесосила, а где необходимо чистила пол, убирала кухню и санузел. Кроме этого, она обычно выносила мусор, заправляла кофеварку и мыла скопившуюся в мойке посуду. Потом незаметно исчезала. Я, грешным делом, подумывал затащить ее к себе в постель, но она так на меня зыкнула, что даже саму мысль о флирте пришлось отбросить. На время уборки полагалось уходить, что оказалось не слишком-то для меня сложным, поскольку бóльшую часть дня я проводил в своих походах по Москве. В другие дни выкидывать мусор, мыть за собой посуду и заряжать кофеварку я был обязан сам, чем постоянно пренебрегал.
Еще мне ежедневно приносили свежий номер «Московского Боголюбца».

Заниматься обходом отцовских контактов на территории Москвы, зафиксированных в записной книжке сотового телефона, я решил по алфавиту. Первым номером в списке значился некий «admin». Недолго думая, я начал именно с него. Сначала долго никто не подходил, и редкие гудки прекратились сами собой. Но минут через пять отцовский мобильник позвонил, и я нажал на зеленую кнопочку с изображением телефонной трубки:
— Да, Антон Михайлович, я вас слушаю, — сказал неприятно звучащий мужской голос. Похоже, человек или только что проснулся, или не «просох» после жестокой пьянки. — Вы мне звонили. У вас что-то случилось?
— Это не Антон Михайлович. Он умер, — сразу же бухнул я, сдерживая зевоту.
— Что? Что вы сказали? — в замешательстве пробормотал голос в телефоне.
— Антон Михайлович умер. С вами говорит его сын.
— Ни фига себе… Ой, извините ради бога!
— Принято. Нам с вами надо поговорить.
— А нафига? — несильно удивился тот, с кем я разговаривал.
— Дело в том, что я встречаюсь со всеми, кто последнее время общался с отцом. Вам он звонил пару раз. Причем — недавно.
— Да, звонил. Я его компик чистил, — с недоверчивой интонацией поведал мой собеседник. — Сделал там еще кое-что по мелочам.
— Вы обслуживали его компьютер?
— Ну, да. А что такого? Я администратор нашей домашней локалки. Поэтому Антон Михайлович и обратился ко мне. Вполне логично.
— Простите, а как вас зовут?
— Называйте меня Сквип. Я так привык.
— А меня зовут Виктор. Я тоже так привык. Надо как-нибудь встретиться поговорить. Это важно.
— Ну… если так важно и вы настаиваете… — этому Сквипу явно не хотелось со мной встречаться. И я его хорошо понимал.
— К тому же, я все равно искал компьютерщика. Я в Москве застреваю надолго, и мне нужно по работе часто выходить в Интернет.
— Где вы живете? — апатично осведомился мой собеседник.
— Нет, лучше я приеду к вам. Да, и еще. Мне необходим недорогой и удобный настольный комп. Ноутбука недостаточно. Может — поможете? Не подскажете, где в Москве можно взять на прокат компьютер? Мне только на месяц.
— На прокат? — удивился Сквип. — Не знаю. Ноутбук можно, а вот большой настольный… По-моему в Москве вообще таких прокатов не бывает… Хотя — постойте, есть такая фирма. Сейчас…
Я услышал щелканье клавиатуры и радостный вскрик Сквипа:
— Вау! Надо же, нашел! Имеется! Уже с монитором. Но если на месяц, то это будет стоить… если Селерон и пятьсот двенадцать мегов раму, то получается где-то около десяти тыр.
— Чего простите? — не понял я.
— Примерно десять тысяч рублей. Причем это без софта, как я понял. Это вам проще будет купить такой же за меньшие деньги.
— Плохо, — расстроился я, — придется покупать. Причем только сам компьютер — монитора не надо.
— Хорошо. Вы знаете мои расценки за работу? Я — дорогой мастер.
— Не знаю. Скажете?
— Двадцать баксов за час, а за простую настройку компа — сто, плюс по двадцатке за каждое устройство. Если с установкой стандартного софта — то еще двести.
— Согласен. Только наша беседа о моем отце не будет включаться в стоимость вашего времени.
— Само собой… Вам когда удобнее? Мне — в любой момент, главное — предупредите хотя бы за сутки. Да, и не звоните раньше двенадцати, а то утром я еще сплю.

В назначенный час я уже входил в дом, где не так давно проживал отец. Только подъезд был другой.
Сквип оказался вполне свойским мужиком лет тридцати. У себя дома он ходил в оборванных до колен джинсах, сандалиях на босу ногу и в старой грязной майке с крупными японскими иероглифами. Видимо он давно уже плюнул на какое-либо подобие интерьерного дизайна, поэтому его квартиру, иначе как холостяцкой берлогой, назвать было сложно. Старая разносортная мебель, дешевые выгоревшие обои, протертый паркет. На стульях лежали какие-то шмотки, а на развернутом диване, явно прикрывая неубранную постель, бугрился клетчатый плед. В углу стоял обычный письменный стол со всех сторон обставленный компьютерной техникой. Штук десять системных блоков со снятыми кожухами громоздились один на другом, а из их открытых недр вываливались и причудливо переплетались разноцветные провода. Над столом, прямо на стене, висел здоровенный экран, дюймов пятьдесят диагональю. На экране работал слайдовый скринсейвер — постоянно менялись картинки фэнтезийно-эротического содержания. Судя по тому, что изображения ни разу не повторялись, коллекция у Сквипа была богатая. Сразу перед экраном, на самом столе, торчал обычный плоский монитор вполне скромных размеров с какой-то таблицей на экране.
— Порядок в доме — признак неисправного компьютера! Мудрая мысль! Жаль, не моя. — Сказал мне Сквип, своеобразно извиняясь за состояние своего жилища. — Ну, вы проходите. Обувь не снимайте, тут нам не в Японии.
— А сколько у вас компьютеров? — спросил я. Увиденное впечатляло.
— Даже не знаю… Ну — рабочий комп, сервер, ноут еще… там — всякий хлам, но я на нем иногда кое-что тестирую время от времени… А это — просто мусор, никак до помойки не донесу. А что?
Чувствовалось, что этот парень держится настороженно. Меня это не очень устраивало.
— Сервер у вас, конечно, на Линуксе? — спросил я, чтобы как-то смягчить обстановку.
— А то! Не на Виндах же! Не одобряете? — неверно понял мой вопрос Сквип.
— Почему? У всех админов, с кем я знаком, стоит Линукс или Юникс. Просто из всех команд я лично знаю только единственную — «Чмод 666», да и то благодаря одному смешному рассказу. Но что означает эта команда — мне совершенно неизвестно.
— Chmod 666 — это команда установка прав доступа к директориям и файлам сайта в никсóвых системах. С такими цифрами она разрешает всем пользователям читать и записывать, но не выполнять. Вообще цифрами Chmod ставится степень доступа. — Скупо и непонятно пояснил Сквип.
Его недоверие ко мне быстро улетучилось после того, как я показал свой паспорт и упаковку пива. Хорошо, что идя на эту встречу, я купил целую коробку, которую предусмотрительно сунул в большой черный пакет с ручками. После доброй порции одного из лучших чешских брендов, мы стали почти друзьями и быстро перешли на «ты». Сквип несколько размяк, и на него нашло говорливое настроение. Он начал вдруг жаловаться на жизнь и на отсутствие хорошей компании
— А что с компанией? — спросил я. — Возьми приятную девочку, и махните куда-нибудь на несколько дней.
— Нету сейчас на примете никого нормального из приятных девочек, — совсем расстроился Сквип и удрученно припал к пиву. — А с ненормальными я сам ехать не хочу. На мальчиков переходить ориентация не позволяет.
— Что, неужели так все хреново?
— Угу. Этим девочкам крутого бизнесмена подавай в комплекте с влиятельными предками, или на крайняк коррумпированного чиновника с виллой на Канарах, — горько сетовал он на свою жизнь. — А моя профессия умирает, делается мало кому интересной. Я некоторое время назад понял это, а те, кто поумнее меня, сориентировались еще лет пять назад. А то и раньше. Достаточно скоро сисадминство, увы, никому не понадобится. Вымрет. Компьютеры сейчас стремительно дешевеют и превращаются в расходные материалы вроде шариковых ручек. Вот вспомни, как обстояли дела десять лет назад? А двадцать? Очень скоро все специалисты по уникальному вычислительному оборудованию просто перестанут быть востребованными. Не за горами день, когда придумают нечто вроде маленького приборчика в который будет зашито все нужное для работы локальной сети, и цена такой игрушки будет сто у.е. А весь процесс инсталляции сведется к размещению такого приборчика в нужном месте. Не останется ни проводов, ни маршрутизаторов, ни серваков.
— Как не останется? — удивился я. — А связь через что?
— Ну, останется, конечно. Все это будет, но совсем не так как сейчас. А понадобится для этого всего один единственный человек. Всё! Количество подобных спецов «для инсталляции приборчика» будет равняться примерно десяти процентам от того, что имеется ныне, и шанс попасть в эти проценты будет равняться одной десятитысячной. Вот один только пример. Пятнадцать или двадцать лет назад на программистов языка Ассемблер молились просто, а попробуй такого найти сейчас? Их нет, поскольку никому они даром не нужны. То, что десять лет назад производили четыре человека за неделю, сейчас делает один за десять минут. Связывать свою жизнь с сисадминством — полная глупость и фатальная ошибка.
— Так можно же перестроиться, найти нечто новое, современное… — пытался возразить я.
— Вот уж не знаю… сисадмины, — самокритично продолжал Сквип, — в массе своей, люди весьма ленивые, и крайне высокого мнения о себе. Часто незаслуженно. К тому же они — суки такие — презирают юзеров. Поэтому ругаться с сисадминами полезно вдвойне: и их расшевелишь, и удовольствие получишь. Но вообще — это мертвая профессия. Наиболее эффективный путь зарабатывать достаточное количество денег, чтобы не стать их рабом — бизнес. Но начинать бизнес в России сейчас — безумие! Это исключительно сложный, затратный и трудоемкий процесс, на дворе не девяносто третий год.
— Ну не скажи. Есть случаи, — не согласился я, вспомнив Юлию с ее брутальными девочками.
— Да брось ты… — Сквип махнул рукой, чуть было не сбив ею очередную початую банку с пивом. — На сегодняшний день весь более или менее доходный бизнес давно уже монополизирован. «Икеи», «Меги» и «Эльдорады» расплодились на все отрасли экономики и культурной жизни. Абсолютно! Конкурировать с ними не представляется возможным. Либо это невыгодно, либо тебя все равно «грохнут» представители «Эльдорадов» совместно с прикормленными органами власти. Наиболее животрепещущий пример — история компании «Lucks Electronics», которую замучили проверками и, в конце концов, обанкротили явно с подачи каких-нибудь крупных розничных центров продаж. Единственный и наиболее выгодный путь зарабатывания денег — это сделаться госчиновником и брать крупные взятки. Или работать в сфере купи-продай, что будет востребовано всегда, покуда еще существует человечество. То есть становиться менеджером в очередной «Эльдораде». А тут еще и этот противный кризис…
— Существует одна идея, — начал я, допивая свое пиво. — Тупая возможно. Я знаю как некоторые люди, москвичи, что немаловажно, неплохо зарабатывают себе на жизнь. Они просто сдают свои квартиры, а сами переезжают жить куда-нибудь далеко загород, в какой-нибудь кантри-хаус. Так за трехкомнатную можно получить очень даже приличные деньги. До пяти-семи тысяч евро в месяц. И встают эти труженики каждый день в пять утра, чтоб не опоздать на работу. Такие вот работяги. Просто слышал недавно от одного человека.
— Я эту идею продумал вдоль и поперек, знаешь ли. Как полагаешь, почему этим не пользуюсь?
— Кажется, могу догадаться, — усмехнулся я.
— Вот! А из тех богатых людей, с которыми я знаком лично и хорошо, один — отпрыск очень небедной семьи, поэтому может себе свободно позволить жить как хиппи. Он вообще не работает, но у него откуда-то из ничего всегда берутся деньги. Второй происходит из бывших бандитов, вовремя не убиенных и чудом выживших в девяностые. Сейчас он легализовался, имеет вполне законный бизнес, а по сути — продолжение того же, что и раньше. Крышевание, вымогательство и рэкетирство.
— Вымогательство и рэкетирство — это одно и тоже, — невольно поправил я.
— Что? А, неважно. Его фирма ищет людей и выколачивает долги, у них там целый штат специальных юристов, судебных приставов и «бойцов». Но зато, какая красивая у него биография на сайте! Как раз то время, когда он занимался откровенным бандитизмом и вымогательством называется — «организовывал безопасность бизнеса»! А третий — мой бывший одноклассник, вылетевший с третьего курса Химико-Технологического. Он никогда особых звезд с неба не хватал, а сейчас — хозяин преуспевающего рекламного агентства. Я, говорит, Photoshop знаю процентов на десять, хотя это и мой хлеб, просто всегда умел находить спонсорские деньги и правильных людей. Так что практика показывает — совсем необязательно самому разбираться в том, чем ты занимаешься и что-то там хорошо уметь. Главное — нужно знать, как и где разыскивать спонсоров и их деньги. Да еще надо уметь находить и правильно организовывать людей, которые в чем-то разбираются.
— Ну, может он такой талантливый криэйтор? Выдумщик на коммерческой основе, и буквально фонтанирует нестандартными идеями, приводя друзей в замешательство? И потом — организаторские способности в наше время тоже очень даже ценятся, и всегда высоко котировались. Это тоже талант.
— Угу, талант. А теперь даже опохмелиться и протрезветь без специального организатора никто не умеет.
— А ты? — с надеждой спросил его я. — Умеешь?
— Я-то? Умею профессионально. Приходится уметь. Кто-то говорил, что творческая часть народа более подвержена наркомании и алкоголизму, чем остальное взрослое населения. Они, будто бы, более уязвимы и душевно нежны. Вообще-то я думаю, что это полная чушь и бред сивой кобылы. По-моему все люди выглядят примерно одинаково, когда блюют себе на штаны.
— Не поделишься мудростью? А то мне сейчас часто с разными людьми приходится контачить, и без этих сакральных знаний — никуда.
— Почему же не поделится с хорошим человеком? — обрадовался Сквип. Чувствовалось, что тема ему была близка и очень симпатична. — Ничего сакрального тут нет. В Интернете, кстати, куча статей на этот предмет, кое-что я даже почти наизусть помню, ибо пользовался. Значит так, вот рецепт для особо трудных случаев. Не помню уж, откуда я это узнал, но помогает — сто процентов. Будучи еще трезвым, налей в сосуд с чем-нибудь серебряным отфильтрованную воду или заготовь воду покупную. Из-под крана вода не годится. После сильного принятия, в одно из ночных вставаний, налей два стакана приготовленной воды. В первом скрупулезно раствори три таблетки простого аспирина и добавь половинку чайной ложки питьевой соды. Взболтай. Во второй стакан накапай пятьдесят капель корвалола или валокордина и пять капель мятной настойки. Тоже взболтай. Насыпь на левую ладонь десять таблеток активированного угля и четыре таблетки но-шпы. Далее: вздохни полной грудью, слижи, не проглатывая, все таблетки, набери в рот воды, подержи так, покуда уголь прошипит, сглотни и запей первым стаканом. После можешь выдохнуть. Потом прими второй стакан и на боковую. В качестве дополнительной меры можешь выпить еще стаканчик теплой минералки, но это уже не столь обязательно. Если кто-то тебе скажет, что активированный уголь снизит инициативность работы других препаратов — смело плюнь ему в глаза, как рекомендовал Козьма Прутков. Вот и все, а к обеду ты снова полноправный гражданин страны советов, и опять можешь выбирать и быть выбранным.
— Куда выбранным? — удивился я, переваривая услышанную информацию.
— Да куда угодно, хоть в депутаты Госдумы — засмеялся Сквип.
— Сложно-то как! — разочарованно вздохнул я. — Это еще и запомнить все надо.
— А природа вообще она такая — вся из себя штука сложная, — согласился Сквип. — Вот метод попроще. Но и послабже. После бурного возлияния, на ночь, или ночью, если вдруг проснешься, тоже не запрещается, не поленись и просто возьми из аптечки таблеточку аскофена или кофицила плюс. Не так эстетично, но зато дешево, надежно и практично. Еще, после обильного принятия на грудь, перед сном, можно пропустить пол литра сырого молока. Утром ты будешь недоумевать, а была ли она вообще вчера. Эта пьянка.
— Век живи, век учись, как говорили древние римляне, — признал я известную всем истину, а потом круто сменил тему разговора: — Слушай, Сквип, а зачем все-таки к тебе обращался мой старик?
— Да мало ли зачем. Разные компьютерные поводы. Интернет я ему подключал, вирусы изгонял, периферию устанавливал, электронную почту настраивал. Но надо отдать должное твоему родителю, царство ему небесное, он очень ловко овладел этой техникой. И быстро. Обычно люди в его возрасте справляются с большим трудом, или не справляются вовсе. А у Антона Михайловича была удивительно светлая голова! Давай помянем!
И мы помянули.
— Но последний случай с ним, — продолжил Сквип, — меня немного расстроил…
— А что такое? — насторожился я. — Он как-то не так себя повел?
— Да вот. Заставил усомниться в твердости его рассудка.
— С чего бы? Может, расскажешь подробности?
— Конечно. Где-то несколько дней назад, твой отец вдруг позвонил рано утром, часов в семь, чего не делал никогда, поскольку знал, что раньше одиннадцати я глаз не продираю. Он просил зайти срочно, говорил, что нужна моя профессиональная помощь. Обещал заплатить тыщу баксов. Я жутко удивился, и сразу же пошел к нему. Все-таки тонна зелени на дороге не валяется. Твой отец хотел, чтобы я сделал копии со всех файлов его компьютера на лазерных дисках. Он так и сказал «на лазерных дисках». Когда я спросил, что может надо сохранить только файлы данных с информацией, Антон Михайлович подумал пару секунд и согласился. Потом я сделал то, что было нужно, и отдал ему ди-ви-ди диски с копиями файлов. Он щедро расплатился и попросил потом стереть с харда все то, что там есть. Причем, пока я работал — а на это ушло несколько часов — он пару раз уходил и приходил. Долго отсутствовал.
— А зачем ему вообще все это понадобилось? Копировать, стирать?
— Ты меня спрашиваешь? Не знаю, он не объяснил, только настоятельно просил потереть диск без возможности восстановления. Ни на какие мои вопросы тоже не ответил. Собственно, какое мое дело? От меня требуется правильно выполнить задание пользователя.
— И что?
— Как что? Я переформатировал жесткий диск. Причем изменил там разбивку и файловую систему. Ну, это чтоб нельзя было восстановить потом.
— А когда это произошло?
— Сейчас… — Сквип подошел к одному из включенных компьютеров вызвал на экран какую-то программу и сказал: — да, утром…
И назвал дату смерти моего отца. А потом вдруг произнес:
— Слушай, совсем забыл. У меня же есть послание для тебя от него!
— От него? И ты молчал?
— Ну, извини! — Сквип картинно сложил руки на груди, как кающийся грешник на картине эпохи Ренессанса. — Виноват! Но я раскаялся и искупил!
— Ладно, принято, — невольно улыбнулся я. Так что за послание?
— Вот эту флешку он просил передать тебе. Он сказал так: отдашь, мол, моему наследнику, если со мной что-то случится. Тебе, видимо, кому же еще?
И Сквип протянул мне маленькую карточку памяти, какие используются в фотокамерах и в разных других цифровых устройствах. К сожалению, мой ноутбук эту карточку не читал — не подходила версия. Поэтому изучение содержимого я решил отложить до лучших времен, а заняться срочным, и, как мне тогда казалось, более важным делом.

19. Олеся

Другим важным делом, назначенным на тот же день, было посещение одного московского издательства, еще раньше вроде как согласившегося печатать мою книгу. Поскольку я не собирался лично посещать столицу России в ближайшем будущем, то планировалось все решить через Интернет и по телефону. Переговоры вел мой парижский литагент, поэтому я не был посвящен в интимные подробности самого процесса. Но раз уж волею судеб обстоятельства изменились, то этим грех было не воспользоваться. Кроме того, телефонный номер издательства оказался почему-то в отцовской записной книжке с пометкой «Olesya».
Первое, что бросилось в глаза, когда я вошел в секретариат издательства, это плакат прямо напротив двери. В «красном углу», как раньше говорили. Прямо к стене был приклеен большой красочный постер формата А1, изображающий дьявола, совершающего половой акт с ангелом в коленно-локтевой позиции. Дьявол был мускулист и красен, а ангел пребывал в образе хрупкой белокожей девушки с шикарным бюстом. Причем пунцовое лицо дьявола выглядело красивым и довольным, а белый лик ангела — счастливым до изумления.
— …Карпов говорите? Виктор Антонович? — переспросила симпатичная секретарша, и стала быстро что-то делать с компьютером, за которым сидела. — Знакомая фамилия… так, сейчас посмотрим… Вот! Хотя, нет, это не тот Карпов, этот — Антон Михайлович… а, вот и вы! Знаете, но ваша книга…
Я сразу же насторожился:
— Подождите… Антон Михайлович, вы сказали?
— Да, а что? — вопросом на вопрос ответила девушка, вскинув на меня глаза. Красивые у нее оказались глаза. Широко поставленные, лучистые, голубые с темно-серыми прожилками. Длинные закрученные ресницы и чуть-чуть краски. Судя по всему, косметику она применяла с разумным минимализмом. У нее была слегка загорелое лицо, маленький носик с хорошо заметными веснушками и коротко подстриженные прямые светло-русые волосы.
— А про что там? На какую тему?
— Вам это зачем? — удивилась девушка. — Мы не имеем права…
— Подождите. Антон Михайлович Карпов — мой отец, недавно погиб при каких-то странных, и не вполне выясненных обстоятельствах. Если это он… Книга по истории?
— Вы его наследник?
— Я — его единственный сын, — я не стал вдаваться в детали отцовского завещания. — А других сколько-нибудь близких родственников у нас нет.
Вдруг за моей спиной кто-то недовольно муркнул. Я обернулся. Лоснящийся ухоженный черный кот бесшумно запрыгнул на один из стульев и неодобрительно уставился на меня. Затем, он свернулся калачиком, приняв какую-то невообразимо изящную позу. Кот сощурил свои ярко-желтые глаза, и застыл, не отпуская моего взгляда.
— Это научная работа, — сказала девушка. — Называется — «Система символов в еврейской демонологии». Но самой рукописи…
— Может европейской? — уточнил я с вежливой улыбкой.
— Ой, извините, европейской, конечно, — почему-то смутилась секретарша и даже покраснела. — Но самой рукописи сейчас в издательстве нет, ее автор забрал на доработку.
Интересно, оказывается, в офисах современной Москвы еще сохранились девушки, которые умеют краснеть?
— Извиняю, Но, наверное, текст остался в каком-нибудь редакционном компьютере?
— Не думаю. Если автор забрал рукопись, то она делетируется из редакционного портфеля. У нас такой порядок.
— Кстати, вот мои документы, — сказал я, глядя собеседнице в глаза. Я достал свой французский passeport и протянул ей. — Это чтобы вы не сомневались в реальности моей личности.
— Ну, что вы, я вам верю, — девушка, тем не менее, быстро и профессионально изучила мой паспорт. — Я раньше в популярном журнале работала, и у меня наметанный глаз. Умею разбираться в людях. А ваша книга не прошла редсовет, извините.
— А с какой мотивацией? Вы случайно не знаете?
— Нет, они обычно ничего не мотивируют. Отклоняют и все. Вы ради бога меня простите, но сейчас обед, я часть времени уже потратила и могу не успеть…
— А где вы обедаете? — набравшись нахальства, спросил я. — Можно я вас приглашу в кафе, раз уж вы задержались по моей вине? Тут недалеко обнаружилось очень приличное заведение: кормят недорого и неплохо.
— Это какое? — насторожилась она.
— Кафе «Гоблин». Недорого и вкусно.
— О, я же там всегда обедаю! Ну, не совсем всегда, но часто. — Девушка почему-то снова покраснела.
— Итак — я вас приглашаю. И не отказывайтесь! А то — обижусь! — засмеялся я.
Уходя, я взглянул на черного кота. Он почти не изменил позы, лишь совсем зажмурил глаза, прикрывая носик мягкой лапкой. Что он мог сказать? Вероятно, то, что скоро в Москве закончится оттепель и сильно похолодает.

Девушку звали Олеся. Причем она не признавала никаких модификаций своего имени и просила называть его полностью, что было совсем нетрудно. Мы разговорились. После окончания журфака она поступила в один из столичных журналов, но не проработала там и года, как перешла в это книжное издательство, где устроилась секретарем. Как она мне тогда пояснила — «по личным соображениям». Несмотря на свою склонность краснеть по разным поводам, Олеся оказалась современной и вполне компанейской девушкой. К концу обеда мы стали вполне друзьями, и я назначил ей встречу в небольшом скверике недалеко от ее работы.
Вечером мы встретились и решили погулять по Москве. Последние годы в темное время суток город стал удивительно красив и привлекателен — подсветка зданий и талантливая иллюминация преображали его и делали каким-то нереальным, сказочным. Мы ходили долго-долго, и говорили, говорили, говорили… Как-то быстро и незаметно мы перешли на «ты» и нас мало смущала разница в возрасте. Зачем-то я купил и подарил ей букетик цветов. Потом мы сели на подошедший трамвай и куда-то поехали. Я не знал куда — полностью полагался на Олесю.
— …я вот тоже хочу в Париж, — жаловалась она мне, — На Монмартр, на Елисейские поля, на Монпарнас. Хочу побывать в центре имени Жоржа Помпиду на месте «чрева Парижа», съездить в Версаль, наконец, посмотреть на район будущего — Дефанс… Но все никак не выберусь. То загранпаспорт не могла оформить, то визу, то собраться не в силах, то хорошей компании нет, то денег…
— Да ну его, этот Париж, — кривил я душой. — Чего там особенного? Арабов и негров понаехало — не протолкнешься. На Монмартре твоем, особенно на Пигале и вокруг, как стемнеет, так вонь от уличных сортиров и одни черные проститутки. А образцы теперешнего искусства, выставленные в центре имени Помпиду, вызывают тяжелый шок даже у видавших виды арткритиков. Лучше поезжай на Красное море. В Эйлат только, а не в Египет. Там все цивильно, и море всегда теплое. Из Москвы — прямые рейсы, безвизовый режим, два с половиной часа лету — и ты на месте.
— Сейчас мне ехать не с кем, а одна не хочу, — говорила она. — Привяжется какой-нибудь козел, проблем не оберешься. У меня после этой осени осталось такое ощущение, что общения с новыми людьми вообще не может происходить. Мы знакомимся в инете, обмениваемся аськами, порой телефонами, но активного общения за этим не следует. В лучшем случае — общение по аське и разочарование после первой же встречи. В худшем — вялотекущая переписка, в которой периодически поднимается тема «надо бы встретиться», но этого так и не происходит… И я тоже заметила, что активность собеседников в этих сетевых диалогах невелика, даже если они первыми попросили дать аську. А такого, чтоб Интернет-общение быстро перешло в реальное и с каждой встречей интерес к общению либо усиливался, либо хоть бы сохранялся на прежнем уровне — такое у меня было за осень только раз. Да и то быстро закончилось, потому что я вслух высказала нежелание мириться с порядками у человека дома!
Неожиданно для меня мы заехали в какую-то диковатую часть города. Трамвайные рельсы проходили вдоль глухой кирпичной стены. «Введенское кладбище» — объявил водитель.
— Все, выходим, — вдруг сказала Олеся, и сорвалась с места. Мы выскочили наружу. Двери уже начали закрываться, и чуть было не прищемили мне задницу. Чуть впереди по ходу движения в кирпичной стене виднелись ворота, выполненные в виде готического портала.
— Это — Введенское кладбище, нам сюда. Надеюсь, мы проскочим. Обычно вечером уже не пускают.
Мы проскочили. Кладбище оказалось практически погружено во тьму. Всюду тенями виднелись разнообразные памятники, старые деревья ярко выделялись на фоне ночного московского неба. Небо в Москве по ночам обычно грязно-розово-оранжевое, как гнилой апельсин, и общее впечатление создавалось просто нереальное. Местами между памятников мелькали уже другие тени. Живые.
— Готы, — пояснила Олеся, проследив мой взгляд. — Даже зимой сюда таскаются. И не лень им.
— Готы? А что они тут делают? Холодно же.
— Кто их знает, я не в курсах. Слухи ходят разные, кто что говорит. Я не гот, поэтому не знаю, но это место их культовое, одно из немногих в Москве. За мной одно время ухаживал один гот. Сатанист, но вполне адекватен и вменяем. Но он оказался… в общем — мы не встречаемся больше. Да и никогда не встречались по-настоящему.
Как выяснилось, Олеся вовсе не страдала от отсутствия мужского внимания. Ее внешность такого не допускала. Только почему-то ей катастрофически не везло с парнями, просто наваждение какое-то. Попадались одни сволочи и мерзавцы. Один оказался вором, импотентом и наркоманом, обокравшим ее квартиру. Другой был финансовым аферистом, за что и сел в тюрьму на значительный срок. Третий — мелкий бизнесмен — канул безвестно где-то в начале прошлого года. Но, несмотря на это, она оставалась жизнерадостным человеком, веря в любовь. Большую и светлую.
— Сейчас я знакома со многими, — продолжала Олеся, — но все они какие-то зануды. По-настоящему интересных людей мало.
— Дык на то они и интересные люди, что приходят редко, — согласился я. — Зато если кого найдешь, то лучше не терять потом. А то потерять человека — проще легкого. Особенно при интернетовских знакомствах.
— И не говори! — поддержала она. — Наблюдается такая тенденция. Осень, потом — зима, все в легком депрессняке, в мыслях, в себе. Холод будто провоцирует одиночество и неконтактность.
— А я вот теперь стараюсь попросту не привлекать к себе лишнего внимания. Читаю тихонечко блоги, подписываюсь на рассылку… В принципе, все устраивает, поскольку чаще всего человек меня интересует не как личность, а как художник, дизайнер, коллажист… Довольно часто я нахожу тех, чьи профессиональные умения мне нужны и интересны. Но мне совсем необязательно длительно общаться с ними. Хотя частенько хотелось бы поговорить: таких людей всегда интересно послушать.
— Это потому, что ты самодостаточная личность. А вот мне нужно общение и внимание, иначе сначала завяну, как хризантема без воды, а потом вымру вся, как лошадь Пржевальского.
— Нет, я не то, чтобы личность самодостаточная, я независимая личность, — сказал я, так и не поняв, причем тут лошадь какого-то Пржевальского. — Я просто ни от кого не завишу. По-моему, лучше быть свободной персоной, чем терпеть горечь и мучения ненужных или отживших отношений. Не совмещаемых характеров. Есть у меня несколько таких знакомых пар. С виду, для постороннего глаза, все у них вроде бы гладко и шоколадно. А за кулисами — ссоры и споры, ругань, измены, склоки, нервы, разборки, иногда — рукоприкладство. Она — изменила ему перед самой свадьбой, потом полгода не прошло, как отдалась какому-то мужику на курорте. Он — плюет на ее мнение и совсем ничего не делает по дому, только и знает, как смотреть телек, да рубиться в какие-то тупые игрушки на компьютере… Что уж говорить, если в такой ад превращается семейная жизнь? И пожирали люди, как пауки в банке, друг друга всю жизнь, до гробовой доски. Лучше уж совсем не заводить семью, как я. А ведь были времена, когда развод было невозможно получить…
— А смысл-то разводиться есть? Хорошо, вот кто-то разводится, а лет через несколько получит ту же самую картину, но уже с другим человеком. И придется расходиться снова, раз законодательство не препятствует. Так и будет всю жизнь разводиться-сочетаться с периодом во сколько-то там лет. По определению, любой может построить свои отношения с любым. И, если что-то не так с кем-то, что-то не получается, дело не в том, что человек попался корявый, а в тебе любимом. Меняйся сам, и партнер поменяется. Причем, следует не тупо прогибаться, а конструктивно развивать себя. Можно, конечно, оставить опостылевшего партнера и уйти. Но через какое-то время сядешь в ту же лужу. Это не лыжи не едут, это ты в них на асфальте стоишь.
Тем временем мы шли мимо надгробий. Несмотря на почти что темноту, было видно, что среди многочисленных железных оград и вполне современных памятников попадались старые, даже очень. Как правило, они находились в плачевном состоянии. Некоторые побиты, часто со сколотыми краями. Меня поразила там одна скульптура. Я вытащил из кармана маленький светодиодный брелок-фанарик и осветил ее. Обнаженная девушка-ангел стояла в рост, зябко обхватив себя руками за плечи. Крылья и голова ангела отсутствовали — кем-то отбиты. В образовавшийся провал от головы неведомые доброжелатели поставили букет красных роз. Видимо, недавно, поскольку розы казались свежими и живыми. Похоже, скульптура была керамической, а не мраморной, и внутри находилась пустота.
«Прям как в моем сне, — подумал я. — Только цветы вместо змей. Но интересно, если внутри полость, то почему там не скапливается дождевая вода? Ее бы тогда разорвало в мороз, как бутылку из учебника природоведения. Наверное, через постамент вытекает».
А вслух сказал:
— Какая же ты мудрая…
— А жизнь сейчас непростая пошла, — ответила Олеся. — учит мудрости. Но я для себя выбрала нелегкий путь одиночки, и меня пока совершенно не прельщают те, кого я вижу вокруг. Да, я не могу без общения, но это общение не должно к чему-то обязывать. Мне важно сохранять личную свободу. Конечно же, легче всего пойти по пути наименьшего сопротивления, быть как все и есть, что дают, но это не мой вариант, не моя тема! А в одинокости есть своя прелесть… Идти, закутавшись в плащ, под пронизывающим ветром, зная, что тебе никто не нужен, да и ты никому, в принципе, тоже. Понимать, что ты у себя один. Каждый в этом мире сам по себе…
Тут она сошла с дорожки, прошла между могил и остановилась около небольшого скромного надгробия. Немного постояв, она положила подаренный мною букетик, и снова вернулась назад, на аллею. Поскольку она никак не прокомментировала свои действия, я не стал задавать лишних вопросов.
— Интересная у тебя позиция, — сказал я, продолжая прежнюю тему. — Прямо как у меня. Знаешь, мне сейчас вспомнился давний разговор с одним человеком: «что лучше — отчаяние от одиночества или одиночество от отчаяния?..» Я тогда так и не смог ничего сказать в ответ.
— А сейчас?
— Что сейчас? — переспросил я, хотя прекрасно понял, что она имеет в виду.
— Сейчас можешь ответить?
— Да, сейчас могу, — согласился я.
Но я пока не был готов для столь глубоких откровений, и решил круто поменять тему, тем более, что вопрос давно уже меня беспокоил:
— Слушай, Олеся, но ты же профессиональный журналист с университетским дипломом, так почему тебя держат в секретарях?
— Я не нашла пока другого места. А из журнала пришлось уйти…
Тем временем мы прошли кладбище насквозь, и вышли через другие ворота. Здесь уже не было ничего готического, но стояли два охранника. С удивлением посмотрев на нас, один из них хотел что-то сказать, но Олеся посмотрела на него, и он сразу же замолчал, отвернувшись к своему напарнику. Мы свободно вышли.
— Пришлось уйти? — спросил я. — А почему, кстати?
— Статью я написала. Про одного академика. И случайно нарыла там такое, что наш главный редактор поспешил от меня срочно избавиться.
— Ничего себе! Расскажешь?
— Расскажу, только пойдем куда-нибудь в тепло? А то я уже замерзла вся. И еще — я очень-очень устала.

Наиболее подходящим местом, где было тепло, оказалась квартирка Олеси. «Я в Бирюлево живу, — пояснила она, пока мы ехали. — Для меня это жопа мира». Сначала мы зашли в ближайший магазин, купили всякой еды и питья. Интуитивно повинуясь какому-то внутреннему импульсу, я прикупил набор специй для глинтвейна и две бутылки столового красного вина. По-моему это было «Каберне». Потом мы вышли во двор, подошли к черной железной двери, где Олеся быстро пробежала пальчиками по сенсорным кнопкам домофона. Прибор пискнул, дверь открылась, и мы пошли вверх пешком. Девушка жила на пятом этаже кирпичной хрущевской пятиэтажки, а во времена Никиты Сергеевича проектировщики не обращали внимания на такие архитектурные излишества, как лифт. Как она разъяснила мне потом, это была квартира ее бабушки, а до того девушка жила вместе с родителями — в большом сталинском доме на Ломоносовском проспекте.
— Хочешь, я сварю тебе глинтвейн? — сказал я, когда мы сняли свои куртки, скинули обувь, а мне выдали какие-то стоптанные тапочки. — Ты и согреешься, и сразу отдохнешь.
— А ты умеешь? — недоверчиво спросила она, надевая толстые полосатые шерстяные носки.
— Я? Конечно умею. А что там уметь? Смотри: берется гвоздика и молотый мускатный орех. Все этого есть в стандартном наборе для глинтвейна, вот он, — я показал пакетик. — Отличная вещь, кстати, очень удобно. Засыпаем в турку или какую-нибудь маленькую кастрюльку… У тебя есть что-нибудь подобное? О, отлично! Наливаем воду… примерно — треть стакана, только лучше покупную, а не водопроводную — в Москве плохая вода. Вот, и ставим на плиту. А дальше — доводим до кипения и варим еще примерно с минуту. После этого отвар должен постоять минут пятнадцать. Затем вино выливаем в кастрюлю и снова ставим на плиту. Когда вино сделается теплым, в него выливаем содержимое турки и добавляем одну столовую ложка сахара. Все это размешиваем. Вот только вино ни в коем случае нельзя доводить до кипения! Лучше снять с огня просто горячим — градусов семидесяти. Дома я пользуюсь химическим градусником. У тебя нет такого? Ладно, и без него можно. После этого глинтвейн лучше всего сразу разлить по кружкам и пить. Но сначала — давай поедим. А то глинтвейн на голодный желудок, без ужина… я так не могу. И тебе не советую.
Когда ужин был съеден, а глинтвейн готов, мы с ногами забрались на угловой кухонный диванчик и стали медленно смаковать приятно обжигающую пьянящую жидкость. При этом я держал кружку как обычно, а девушка обнимала двумя ладонями: она все еще не могла согреться.
— Ровно пять лет назад у меня умерла бабушка, — вздыхала Олеся. — В этот самый день. Это к ней мы ходили на кладбище. Она жила здесь, тут была ее квартира. На похоронах я присутствовала, но на кладбище не была уже года три, а вот сегодня вот решила сходить. Когда ты мне подарил любимые бабушкины цветы, я посчитала, что это такой знак. Последние дни бабушка стала мне сниться, но не в кошмарах. В минувшую ночь она энергично меня куда-то собирала, была такая радостная, возбужденная, испекла прозрачный пирог: его режешь, а внутри он делается ярко-красным. Притом, что при жизни она умела делать только шарлотку и печь блины. К чему это? Подруги советовали сходить к попу на исповедь, но я не хочу — я вообще не хожу в церковь. И звон колоколов меня раздражает. Как-то зашла с подругами в храм Всех Скорбящих, около нашей работы, так мне там стало настолько нехорошо, что я быстро ушла.
— Будь повнимательнее, — сказал я. — На улице, в метро, везде. А в церковь не ходи. Ни к чему это, не надо.
— Я же язычница и посему в церковь не хожу по любому. Надеюсь, что ничего плохого не произойдет.
— Ты — действительно язычница?
— Да, — кивнула она. — Вообще-то я крещеная, но меня крестили во младенчестве, и я давно уже утратила христианскую веру. А может, и не имела ее никогда. Не знаю. Сейчас я язычница. Верю в себя и природный разум, разную нечисть, и разумные силы. Считаю, что привидения, призраки и полтергейсты действительно существуют.
— А можно поподробнее? Меня всегда очень интересовало именно язычество, как древнейшая религия земли.
— Если очень коротко, то мы — язычники, веруем, что в природе все наделены душой. Вообще все, только души у всех разные. Это — первое. Второе — природа вокруг нас — это и есть божественное проявление творящих сил. Третье — творящие силы могут представляться, как пантеон богов и богинь. Четвертое — дуализм мира: черное и белое, добро и зло, жизнь и смерть, мужское и женское начала. Поскольку ничто в Природе не может существовать без своей противоположности, то же самое должно быть и у богов. Пятое — природа живет и развивается в круговороте времен года, а значит, и мы появляемся для того, что бы умирать и возрождаться вновь. И шестое — настало время для нас, идущих путями язычества, изучить эти древние традиции и вдохнуть в них новую жизнь.
— Что ж, вполне логично, хотя время нынче такое, что даже безвредные атеисты караются антипатией. Сам-то я вообще ни во что не верю, но эти пункты мне понравились. А вашей вере где-нибудь обучают? В Европе-то таких центров много, а вот в России?
— Этому нельзя обучиться в общепризнанном понимании, это должно исходить из собственной души. Это судьба. Иногда — передается по наследству, от матери к дочери, от бабушки к внучке… А обучающие центры… да у нас тоже есть такие. В Москве несколько. Но их немного, они небольшие и им тяжело. Они постоянно испытывают трудности и давление со стороны властей. Их травит официальная церковь. Поэтому обучение платное, все имеет цену. Отдача не может быть только в одну сторону. На чистом альтруизме очень трудно продержаться и далеко не уедешь. Такова жизнь.
— Веришь в судьбу? — удивился я.
— В судьбу… понимаешь, на самом деле все не так просто, и я полагаю, что вся наша жизнь — представляет собой огромный лабиринт, с тысячами разветвлений. Человек неизменно оказывается на распутье, и то, что он выберет — это и есть его путь. Но независимо от решения, лабиринт всегда конечен и дорога известна, а выход один — смерть. Я и ты, и вообще все когда-нибудь сдохнут, и моя мама тоже. И она не улетит на небо, а просто превратится в кусок разлагающегося мяса, как и я. Ты думаешь, я зверь? Я тупая?
— Немного цинично.
— Так и есть. А что такое цинизм? Не выношу сентиментальности, особенно, когда мужчина дарит цветы, ты уж извини. Я считаю, что это противоречит мужской природе. Ухаживания и всякие сюсюканья полагаю абсолютно бессмысленными. Нужно брать, если сможешь или завоевывать. Считаю, что женщина должна быть независимой, даже в браке, а брачный контракт важнее завещания. Мой характер очень противоречивый и противный. У меня тысяча отрицательных черт. Я непостоянна, но трудолюбива, импульсивна, раздражительна и до крайности настырна. Я — нетипичный овен. Не люблю очень веселых компаний, суетливости и излишнего беспокойства. Настроение у меня изменяется так быстро, что мои друзья временами считают меня странной и ненормальной Мой недостаток — гордыня и властолюбие. Я пессимист, именно с девизом «а что у нас плохого», априори считающий людей эгоистами. Всегда прислушиваюсь к разуму и собственной интуиции, и если за завтраком мне придет в голову, что сегодня кто-то отравится, то это обязательно произойдет. Еще я — настоящее проклятье автомобилистов. Со мной нельзя ездить в одной машине, потому что я всегда попадаю в аварии или они случаются где-то рядом. Если куда-то едете вместе со мной — пристегните ремни! Любимое для меня время суток — ночь. Не курю, хотя пыталась, не пью уже ничего, кроме красного столового вина и травяных чаев. Обожаю заниматься выпечкой. Под настроение люблю писать стихи, которые никому не показываю. Я кладезь бредовых идей, у меня сотни проектов единовременно, но лишь единицы довожу до победного конца. Мое окружение часто меняется, а мои занятия быстро мне надоедают. В людях уважаю наглость, целеустремленность и прагматизм. Очень ценю верность слову и обязательность. Обидчива и злопамятна, недругов помню с детского сада, поэтому лучше со мной никогда не ссориться. Я уничтожаю своих врагов.
Я сварил еще глинтвейн. Но нам тогда не хотелось думать о напитках. Мы просто говорили. На самые разные темы.
— Ты обещала рассказать, почему ушла из журнала, — напомнил я, допивая остывший уже напиток. Не выливать же. Я хотел сварить новую порцию, но Олеся отказалась.
— Раз обещала, то расскажу, — согласилась девушка. — А получилось так…

20. Рассказ

А получилось так. Примерно через полгода после начала работы в редакции, меня вызвал к себе сам Главный. Обычно Главный не снисходил до прямого общения с такими мелкими сошками, как я, но тут уж деваться ему было некуда. Дело происходило летом, в период отпусков, и работать стало практически некому. Журнал у нас был не очень большой, и положение тогда сложилось просто катастрофическое. Кто отдыхал, кто в разгоне, а кто по нахалке взял больничный и уехал к себе на дачу. Даже секретарша Главного отсутствовала.
Вообще — тот Журнал — явление не такое простое. Один очень богатый мужик, почти олигарх, сделал шикарный подарок своей горячо любимой жене, бывшей топ-модели. Как-то раз он решил, что жене нужно чем-то заняться. Или она сама его попросила, не знаю, только он подарил ей редакцию журнала. На день рождения. В редакцию набрали профессионалов, и работа пошла вполне хорошо. Пока дают деньги, журнал живет, а что будет потом — никто старается не думать. Хозяйка журнала общалась только с Главным. Мы ее вообще никогда не интересовали.
— Так, Олеся, — сказал мне главный редактор, когда я пришла в его кабинет. — Ты у нас уже год, и пора тебе расти над собой…
— Только полгода, Василий Иванович, — я все-таки побаивалась Главного.
Наш главный редактор — Василий Иванович Арбигоев, — казался мне тогда симпатичным пожилым дядькой. Несмотря на седину и лицо покрытое морщинками, он выглядел очень приятным и даже милым. На свою должность Главный был поставлен так давно, что никто и вспомнить не мог — когда. Это случилось не то десять, не то все пятнадцать лет назад. По-моему еще в момент основания журнала. За это время журнал менял название, даже временно закрывался, но Главный так и оставался главным.
— Полгода? — переспросил он поморщившись. — А я думал — год. Ну, неважно. Вот тебе серьезное задание… да садись ты, чего стоишь. Значит так. Знаешь кто это?
Тут Главный предъявил мне плохую черно-белую фотографию какого-то старика. Портрет чем-то напоминал последнюю фотографию Станиславского, если бы тот позировал в очках и улыбался.
— Нет. А это кто? — спросила я.
— Это академик Иванов.
— Академик чего? Какой академии?
— Главной, по-моему. Как она там называется… Российская, что ли? Впрочем, не знаю. Какая разница? Это наш российский академик, нашей Академии наук, Сергей Александрович Иванов. И скоро близится его юбилей, ему исполняется ровно сто лет. Так вот, тебе предстоит написать статью о нем. Полазай по Интернету, собери данные, изучи его биографию, а уж потом поговоришь с учениками. Но основное, что тебе нужно сделать — интервью.
— Чье? Опросить учеников?
— Про учеников — это конечно хорошо. Тоже можно. Но главное — проинтервьюируй самого. Самого академика.
— Как это? Он что, разве жив?
— В том-то все и дело! — весело воскликнул Василий Иванович, явно радуясь содеянному эффекту. — Да еще и как жив! Он до сих пор продолжает активно трудиться в Академии наук, руководит крупной лабораторией и выпускает по нескольку печатных трудов в год. Недавно вышла книга. Его книга… — Главный начал одной рукой сумбурно шарить по столу, а другой кликать мышкой, — и называется она… дай бог памяти… черт, где же я записал-то? Такое заковыристое название, что и не запомнишь никогда. Ладно, неважно, сама найдешь. Он занимается не то физической химией, не то химической физикой, не помню. Так вот, он активно работает, и за всю свою жизнь написал столько всего, что нам с тобой не только не написать, но и не прочитать. Поскольку скоро его юбилей, и будут разные мероприятия, пресса там, телевидение, то мы тоже не должны оставаться в стороне. Скажу по секрету, ходят упорные слухи, что Президент наградит его орденом за заслуги. Перед отечеством. Хотя наш журнал кое-кто и называет презрительно желтым, глянцевым и гламурным, я называю его журналом о жизни. Я вообще не приемлю такие выражения, как «желтая пресса», «глянцевые журналы». Поэтому нашим читателям будет интересна статья об одном из корифеев отечественной науки.
— Но на такие темы у нас обычно пишет…
— Я знаю, Руслан. Не беспокойся, я с ним договорюсь. Сейчас в командировке, заменить его все равно некому, а тебе надо же с чего-то серьезного начинать. О чем ты там писала? Про губную помаду?
— Я недавно подготовила большую статью о контурных карандашах для губ. Но ее почему-то не включили в номер, — расстроено сказала я. Я тогда действительно сильно обиделась, когда не напечатали мой материал.
— Понятно. Так вот, теперь напишешь об академике. Если нужна будет помощь — сразу ко мне обращайся, непосредственно. Дело важное, и я сам буду курировать этот материал. Фотографии еще сделай, я тебе Петровича в помощь дам. Вместе с фотографиями рассчитывай на две полосы. Не жадничай и не стесняйся — если будет много, то сократим.
— А можно я сама? Без Петровича? Я умею, да и фотик у меня хороший, профессиональный.
— Фотик… Давай лучше без самодеятельности! «Я сама!» Сказал, Петровича дам, значит — дам! Он хорошо снимает, старая школа! Все, иди, можешь работать! Фотик…
Сергей Петрович — наш редакционный фотограф, старый дядька лет пятидесяти. Он категорически не признавал цифровое фото, и до сих пор снимал на пленку каким-то древним немецким аппаратом раритетного вида. Он этим очень гордился, а в ответ на наши шуточки заявлял — «Что там ваши цифровики! Ничто без компьютера. Чуть вирус какой-нибудь, и пропадут эти ваши файлы! Трындец! А вот моя работа будет жить вечно! Серебро — оно и в Африке серебро!» Почему его до сих пор не отправили на пенсию, я могла только догадываться. Мы называли его — Николай Петрович или просто Петрович. За последнее время Петрович сильно сдал и часто уходил в удручающие запои. В подобных случаях у нас предупредительно говорили — «Петрович болеет». Когда у него тряслись с перепою руки, то фотки выходили нечеткими и смазанными, но это почиталось за особое художественное видение и творческий прием. Петрович не просыхал иногда неделями, поэтому я очень надеялась, что он не сможет мне помогать, и снимки я сделаю все-таки самостоятельно.
Поскольку это оказалось действительно серьезное задание, то для начала я составила примерный план действий.
Первым пунктом плана значилось: собрать данные по Интернету. Вторым — узнать имена учеников академика и поговорить с ними. Третьим — тоже поговорить, но с рядовыми сотрудниками. У кого получится — взять интервью. Далее — встретиться с самим академиком, побеседовать с ним под диктофон, и сделать серию фотографий. А уж совсем потом заняться обработкой материала собранного по этому плану.
Несмотря на простоту плана, трудности возникали чуть ли не с первых же шагов. Никто из найденных через Интернет учеников не ответил на разосланные мною электронные письма. Дозвониться по телефону я тоже не смогла — похоже, эти научники вообще никогда не появлялись на своих рабочих местах. Если кто-то, помимо автоответчика снимал трубку, то мне вежливо сообщали — «он вышел» или «его сейчас нет, что-нибудь передать?» Я говорила, что передать, постоянно оставляла и сообщала свой телефон, но никакого толку от этого не было. Тогда я плюнула и решила идти туда, где работал столетний академик, сама. Своим ходом. Поскольку Петрович опять «заболел», я со спокойной совестью взяла свой «Canon» и направилась в институт академика, понадеявшись на везение и собственную удачу.
Удача мне в тот раз не изменила. Институт представлял собой обширное старое здание в стиле сталинского псевдоклассицизма, занимавшее целый квартал на Ленинском проспекте. С большим фронтоном, толстыми коринфскими колоннами до пятого этажа, здание подавляло и внушало уважение одним только своим видом. На фронтоне значилось «МСМLII» — тысяча девятьсот пятьдесят два римскими цифрами — год построения этого монстра. Огромные, рассчитанные на каких-то великанов толстые дубовые двери оказались такими тяжелыми, что открыть их я смогла только с большим усилием и то со второй попытки.
«Интересно, а как сюда заходит престарелый академик? — подумала я. — Хоть одним глазком бы взглянуть».
Я не буду сейчас грузить подробностями, как я нашла нужный мне номер внутреннего телефона, как прозвонилась и как, наконец, прошла внутрь. Это долго, и к сути дела прямого отношения не имеет. Короче — через час с чем-то я сидела в кабинете довольно моложавого научного сотрудника — ученика того самого академика. Причем ученика бывшего — еще в начале своей аспирантской карьеры он чем-то там не потрафил шефу и перешел в другую лабораторию, сменив руководителя. Теперь он уже сам руководил двумя аспирантами, вот-вот должен был защитить докторскую, поэтому на разговор со мной согласился исключительно при условии конфиденциальности и анонимности. Это был хорошо выглядящий мужчина лет тридцати — тридцати пяти, с густыми коротко подстриженными волосами, кустистыми бровями и карими глазами на слегка ироничном лице. Чем-то он подкупал. То ли немного циничной манерой общения, то ли чистой и правильной речью, без развязных жаргонизмов, то ли просто внутренним, глубоко скрытым обаянием. Не знаю. Но я сразу решила, что в качестве «стартовой площадки» этот мужик станет очень даже удачным объектом. «Объект» был облачен в белый лабораторный халат, из-под которого выглядывали обычные джинсы и найковские кроссовки. Звали его, скажем, Сергей Павлович.
Мы пили паршивый растворимый кофе, заедая его вполне приличным овсяным печеньем. Я бесцеремонно разглядывала своего собеседника и все пыталась извлечь из него хоть что-то полезное для своей статьи.
— Так что же вас конкретно интересует? — наконец спросил меня Сергей Павлович несколько покровительственным тоном. Видимо ему уже надоел мой марлезонский балет.
Я незаметно включила маленький цифровой диктофон.
— Я же объяснила. Ведь в последние годы научный мир столкнулся со следующей вещью: оказывается, сейчас можно доказать то, на что раньше люди в лучшем случае покрутили бы пальцами у виска. К примеру, наукой уже доказано существование ауры, биоэнергетических взаимодействий и многого другого…
— Вы что, насмотрелись нашего телевидения? — нервно перебил меня мой собеседник — Наличие ауры и биоэнергетических взаимодействий наукой не  доказано. Также как не доказано наличие души, инопланетян, живой воды, чудовища из озера Лох-Несс и снежного человека. Наличие Бога тоже ничем не подтверждено, кстати говоря. Список можно продолжить. Есть, конечно, некая паранаука или лженаука, которая может «доказать» все, что угодно, но к настоящей науке это реального отношения не имеет. Зато имеет прямое отношение к мифологии и религии (что, в принципе, одно и тоже). Дело в том, что сейчас очень мало людей, которые разбираются в науке хорошо. Энциклопедистов практически нет, отсюда и «доказательства». В лучшем случае, кто-то знает свою, очень узкую профессиональную область, а уже в соседних проблемах ориентируется с трудом. А в вопросах отдаленных вообще плохо разбирается. И если какой-нибудь ученый, профессор, доктор наук что-то сказал, где-то написал или где-то нечто сенсационное «открыл», то нужно в первую очередь поинтересоваться, а кто он по специальности. Что заканчивал, как и где получил ученую степень, что сделал, наконец. Если это математик, а «открыл» что-то в биологии, или физик, а «открыл» в истории, то относиться к таким «открытиям» надо с очень большой осторожностью. И дело тут не в злом умысле. Просто иногда своя специальность надоедает, и, не добившись там каких-то значимых результатов, такой «ученый» идет в другую область, где ему банально не хватает знаний, образования и профессиональной подготовки. А тут еще и журналисты, разнообразные «писатели» и телевизионщики. Последние в качестве «экспертов» часто привлекают не тех, кто пользуется уважением в научном мире, а тех, кто хочет сотрудничать и громко о себе кричит. Сами же журналисты, люди зачастую глубоко невежественные, постоянно выискивают сенсации и горячие новости. Это их хлеб, их работа. О присутствующих не говорят, так что — попрошу не обижаться. Если сенсаций нет, то их придумывают, а иногда — вытаскивают старые слухи и сплетни, сдабривая новыми выдумками. Серьезные ученые очень не любят журналистов и стараются общаться с ними пореже. А вот лжеученые, которых человеку неискушенному, от настоящих ученых отличать бывает трудно, журналистов очень даже любят, обожают просто. Чтобы отличить истину от вранья надо не верить словам «наукой доказано» а очень-очень много знать. А это всегда трудно. Я ответил на ваш вопрос, и могу быть свободен?
— Извините меня, но такой глубины проблемы сейчас затрагивать не будем, — улыбнулась я. — Меня интересует только академик Иванов. Все о нем — работа, открытия, ученики, значение его работ… Где живет, как отдыхает, ну в общем все сведения. Возможно, его идеи опередили свое время и просто не нашли понимание у коллег?
— Ну, дорогая моя, извините за фамильярность, — рассмеялся Сергей Павлович. — Это потянет на двухтомную биографию с прологом и эпилогом. А если серьезно — то меня самого все это очень интересует.
— В смысле — интересует? — не поняла я.
— Я хочу сказать, что когда поступил в аспирантуру, а минуло тому уж почти десять лет, то самого академика мне так и не показали. Хотя он и был в тот момент назначен моим руководителем. Я, кстати, противился, как мог, поскольку не совсем представлял, как буду работать с девяностолетним старцем из-за присущей его возрасту слабости ума. Но дальнейшие события рассеяли мои сомнения.
— Он оказался очень даже остроумным?
— Да как вам сказать… Я вообще никогда не видел его лично, и не слышал его голоса даже по телефону. Скажу больше — все общение и переговоры происходили только через его сотрудников. Он уже очень-очень давно не появлялся на ученых советах и научных встречах. Даже на собственные юбилеи не приходил. На всех таких праздниках обычно зачитывали его письменные послания.
— Все-таки он далеко не молод…
— Мягко говоря, да, — с едкой иронией подтвердил Сергей Павлович.
— Тем не менее, это не мешает ему плодотворно и активно трудиться, — добавила я.
— Это вы о чем? — почему-то удивился мой собеседник.
— Ну, как же! А его работы? Монографии, статьи, книги… Тезисы на конференциях. За последние десять лет публикаций у него, как я узнала, штук сто по-моему…
— О, девушка… это не его работы.
— Как это не его? Ведь везде пишут…
— Мало ли что… Знаете, как пишется современная научная работа? Например, как делается статья?
— Как?
— Очень просто, — с этими словами Сергей Павлович взял лист бумаги и стал чертить на ней какие-то звездочки, видимо такая привычка помогала ему думать и говорить. — Кто-то проводит исследование на некую научную тему. Неважно, на какую именно, речь сейчас не об этом. Например — аспирант, дипломник или какой-нибудь младший научный сотрудник. Долго ли, коротко ли, но вот провел этот сотрудник серию экспериментов и получил некие результаты. Теперь показывает он их своему шефу — руководителю или завлабу. Иногда — это одно и то же лицо, но совсем не обязательно, так бывает не всегда. Непосредственный шеф смотрит, и дает добро на написание статьи. Или — вносит свои поправки и коррективы. Или — вообще велит все переделать заново. Это я упрощенную схему рисую. Так вот, после того, как исследование доведено до некоего логического завершения, и уже просматриваются ощутимые результаты, этот сотрудник садится за приведение сих результатов к виду удобному для публикации. Обсчитывает данные, строит графики, проводит статистическую обработку. Иногда работают сразу несколько человек — кто-то опыты ставит, кто-то статистику делает, кто-то литературу изучает, предшественников находит и литературный обзор по теме пишет. Ну, и так далее. В конце концов, некто пишет саму статью, куда включаются все эти наработанные материалы: цифры, таблицы, графики и схемы. Вначале вставляют историю вопроса и постановку проблемы, потом — описывают само исследование с результатами, а в конце — выводы и заключение. После статьи идет список литературы. Все, написали, распечатали. Теперь статью несут шефу…
— А сам шеф что пишет?
— Обычно ничего не пишет. Сам он писал, когда молодой был, и на тогдашнего своего шефа шестерил. Хотя даже тогда он мог ничего не писать сам. Если хорошо устроился, конечно. Об этом я потом расскажу, если успею. Так вот, принесли шефу статью. Он ее читает, и снова может что-то там подправить или изменить. Это когда у него руки дойдут, а то и проваляется готовая статья полгода или больше. Бывает, конечно, что читает сразу, если результаты интересные и надо срочно в журнал отправить, конкурентов опередить. Журнал научный, естественно, а не желто-гламурный, как ваш.
— Думаете, я обижусь?
— Нет, не думаю. Так вот, когда статья распечатана и доставлена шефу, там, среди авторов уже вписана фамилия этого шефа. С инициалами. Только в этом случае, он дает «добро» на публикацию. Формально его можно, конечно, и не включать, но тогда он замотает, затрет, в редакции журнала шепнет кому надо — и все, публикации не будет. Кроме того, может начать палки в колеса ставить, работе будет всячески мешать, и, в конце концов, выживет из лаборатории. А то и из института. Статья, публикация результата — это основной продукт деятельности научного работника, то, для чего живет любой настоящий ученый. Поэтому чаще всего на условия шефа соглашаются, и начальник оказывается среди авторов.
— Так он же почти ничего не делал для этой статьи, такой начальник! — возмутилась я.
— Это вы так думаете, что не делал. А он думает — что осуществлял непосредственное руководство, и без его «таланта» и «личной энергии» ни само исследование, ни статья никогда бы не увидели свет. А может и не думает, а просто паразитирует на своих сотрудниках. Обычное дело. Как правило, среди авторов появляется также имя заведующего лабораторией — это если шеф и завлаб не одно и то же лицо. В вашем случае всегда и везде так вписывают нашего дорогого и уважаемого. Вы посмотрите список работ академика Иванова за последние тридцать лет. Он всегда с соавторами.
— И давно он так? Только с соавторами?
— Лет тридцать уж точно, а совсем старые его работы я не видел, поскольку особого повода не было. Может, на заре своей бурной юности он и писал что-то научное сам, но мне таковое неизвестно. Насколько я знаю, самостоятельно он никогда ничего не писал, зато хорошо умел выбирать соавторов. Очень давно, в доледниковую эру, у него был действительно хороший и очень добрый руководитель — известнейший ученый с мировым именем. Он фактически написал для Иванова диссертацию. Потом уже сам Иванов сделал на своего учителя донос в НКВД, того посадили и вскорости расстреляли, а все неопубликованные труды учителя оказались в распоряжении будущего академика. Причем все его статьи, даже полностью ворованные, публиковались в соавторстве, это я уже говорил. Он туда специально кого-нибудь дописывал, чтобы повязать порукой. А после того, как наш герой сделался кандидатом наук, он взял себе аспирантов, отобрав только тех, у кого имелись проблемы с происхождением…
— А что за проблемы с происхождением?
— Обычное тогда дело — родственники не в порядке. Или «враги народа», или «из бывших», или какого-то неправильного происхождения. Как он их называл — «инвалиды пятого пункта». Голова у этих ребят варила хорошо, вот они и написали докторскую своему патрону. Кое-что и от его учителя осталось, Иванов этим материалом питался еще до-о-о-лго. Давно дело было, до Второй мировой войны еще.
— А откуда вы это знаете?
— Потомки этих бывших аспирантов рассказали. Самих-то давно уж и в живых нет, зато один из них вел дневник, который у внуков сохранился… А когда началась война, Иванова чуть было самого не расстреляли — как немецкого шпиона. Так он притворился евреем, и пронесло в тот раз. Зато после войны его стали прессовать уже как еврея, и чуть было, снова не посадили. Но он каким-то образом сумел доказать свое иконно русское происхождение и выкрутился.
— Разве такое могло быть?
— Могло. А статей и монографий он сам никогда не делал. Научная статья — это почти всегда коллективное творчество. Монография — часто персональный труд, но тоже сопряженный с работой коллег. А став академиком, он не только ничего не писал, но давным-давно уже не читал статьи, автором которых считался. Последнее время все монографии для академика штамповали его сотрудники, или сотрудники его сотрудников. Это уж я знаю наверняка — сам участвовал в таком процессе.
— А почему вы так откровенны со мной?
— Так я же не сказал ничего нового. Это знают все, кому не лень, и тут нет ничего такого уж потаенного. Имени моего вы не укажете, а слухи — их кругом полно, на них всем теперь глубоко плевать.
— Понятно. А с кем еще посоветуете поговорить?
— Ну, официальную информацию вы и так найдете. Хоть бы и в Интернете. А если хотите что-нибудь «жаренное», то не знаю даже… Здесь вам никто ничего не скажет. Слишком все зависит от Деда — как неофициально академика называют за глаза. Даже не от него самого, а от его имени. На нем завязано множество тем и проектов, под него выдают гранты и люди получают вполне конкретные деньги. Имеется ряд оборонных заказов, международные договора, контракты… Иванов — это своего рода бренд. А умри он в одночасье, и вся эта благодать обвалится.
— Похоже, вы не очень-то его любите.
— А с чего мне его любить? Он ничего хорошего мне не сделал, даже наоборот.
— Расскажете?
— Да ради бога, в этом тоже нет никакой тайны. Если в двух словах, то у меня уже готова была кандидатская, когда меня заставили отдать ее Деду. Решили, что слишком хороша для кандидатской. Он выдал мою работу за свою, и напечатал как монографию с неким соавтором, который был вообще ни при чем, а мне пришлось начинать все заново.
— Вас заставили? Но как?
— Есть такая классическая фраза: «Есть многое на свете, друг Горацио, чего не снилось нашим мудрецам». Мысль понятна?
— Ну, томика Шекспира у меня сейчас с собой нет, да и времени, чтоб перечитывать «Гамлета» тоже не предвидится. Это секрет?
— Почти. У каждого из нас свои скелеты в шкафах, у кого больше, у кого — поменьше. И каждого преследуют личные призраки. Короче, украденная у меня диссертация — это только одна из причин. Все! Мне пора бежать. Очень рад был нашей беседе. Да! Фамилию и имя мое — нигде не упоминать, а то, что я рассказал — можете использовать как угодно.
С этими словами он повернулся и ушел, даже не попрощавшись. Странный тип.
А когда я все это написала и оформила в статью, то думала — что выйдет бомба, и обо мне теперь громко заговорят. Но все получилось совсем даже наоборот. Сначала главный обрадовался, охотно взял мой материал, глаза его аж загорелись, он даже вроде как бы помолодел. Но потом… на первых порах статью просто затормозили. А позже меня уволили по надуманному предлогу, и уже ни один журнал, ни одна газета не захотела брать к себе. А когда я приходила лично, то там прятали глаза и говорили какую-то чушь про финансовые трудности и сокращения кадров. В конце концов, мне помог кто-то неизвестный, и я устроилась в это издательство. Зарплата здесь у меня чуть меньше, работа — чуть скучнее, зато я могу ни о чем не думать и жить в свое удовольствие.

* * *

— Вот с тех пор, — с горечью заключила девушка, — я и работаю секретарем этого издательства.
Только сейчас я заметил, что глаза Олеси как-то приятно блестят, а вся она кажется такой уютной, теплой и очень домашней. Нервные центры нижней части моего спинного мозга начали свое дело, и вдруг мне безумно захотелось обнять ее, приласкать и крепко-крепко прижать к себе…
Но исполнить все это я так и не успел — в тот самый момент, как только меня посетили фривольные мысли, за окном что-то сверкнуло, и одновременно с вспышкой прогремел самый настоящий гром. Судя по звуку, разряд ударил где-то в непосредственной близости. Гроза в зимней Москве? В январе?
От неожиданности мы оба вздрогнули. Если бы в моей кружке еще оставался глинтвейн, я бы, наверное, облил себе штаны. Я вдруг со всей ясностью понял — самое правильное, что сейчас можно сделать, это откланяться и уйти. Совсем уйти, навсегда.
Я встал, несколько церемонно распрощался с безмерно удивленной Олесей, оделся и быстро ушел. Как хорошо сказал Стивен Кинг: «Лучше быть хорошим, чем плохим. Но иногда порядочность приобретается слишком высокой ценой».

Кот в издательстве не соврал: назавтра действительно заметно похолодало. Газета «Московский Боголюбец» («МБ ») писала на другой день:

Вчера в Москве разразилась первая в этом году гроза. В районе станции Бирюлево-Товарное ударила молния, что является нечастым явлением для зимнего сезона. Зафиксировано также рекордно низкое атмосферное давление, сообщает Гидрометеобюро Москвы и Московской области.
Обычно молнии возникают в грозовую бурю, чаще весной или летом. Редко, но бывает, что молнии бьют и зимой во время сильных снегопадов и метелей. По мнению синоптиков, январские грозы и вообще теплая зима, перепады температуры, которые мы наблюдаем последнее время, — одно из проявлений глобального потепления климата Земли.
Вообще, зимние грозы, например, в Москве, не такая уж экзотика, как может показаться. Так в декабре 2006 года, гроза отмечалась дважды. Согласно статистике, на шести метеостанциях Москвы они отмечались практически во все месяцы с ноября по март. Максимум повторяемости зимних гроз приходится на ноябрь и март (в среднем 1,5 дня с грозой). В январе и декабре грозы наблюдались лишь на двух станциях. Среднее число дней с грозой — 0,04. В последнее время отмечается активизация зимней грозовой активности, особенно в декабре-январе. В среднем это 0,1–0,3 дня с грозой. Обычно грозы холодного периода характеризуются отдельными кратковременными разрядами. Интересно отметить, что в 75 процентах случаев грозы в Москве случались при положительной температуре воздуха (от 0 до +7) и лишь три — при отрицательной.

21. Секретные файлы

…Неожиданно моя кушетка стала казаться чем-то подвижным и неустойчивым, хотя никакого реального движения не ощущалось. Решив, что у меня уже кружится голова, как отдаленное последствие вчерашней двухсерийной попойки со Сквипом и с Олесей, я уже собрался, было пробраться на кухню, чтобы найти там аптечку и принять что-нибудь сосудорасширяющее. Когда долго пьешь в меру, то обычно напиваешься в хлам. Но тут стены моей комнаты сделались прозрачными, потом призрачными, а еще потом исчезли вообще. Комнаты больше не существовало. Кушетка вместе со мной оказалась среди странного белого пространства напрочь лишенного привычных для человеческого глаза образов и ориентиров. Все было залито неровным белым светом, двигались какие-то еле заметные тени, и мир вокруг выглядел нереальным до безумия. Тем не менее, этот был вполне реальный мир.
«Вот откуда пошло выражение: „белый свет“, — подумалось тогда, — а я и не знал!»
Зато меня самого не было в том мире. Я не видел себя и не чувствовал себя там. Себя самого, свои чувства я там не ощущал, все у меня вызывало недоумение, я видел все это в первый раз. Не было осмысления реальности, хода времени, а только переживание абсолютного непонимания, подвешено-непонятного состояния, полного отрыва от мира, одиночества и пустоты.
Вокруг была пустота. Та пустота, что образуется в душе. Это нельзя описать, это надо пережить. Я просто не могу найти соответствующих слов… непонимание и подвешено-непонятное состояние. Но никаких нарушений сознания не наблюдалось, во всяком случае, я этого не заметил. Имелась утрата осознания собственной личности, вдруг ставшей неизвестной самой для себя. Причем я всегда знал, что я — это я, а не кто-нибудь другой.
Однако, «Я» и «личность» можно разделить только в понятиях. В нормальных условиях они всегда выступают в единстве, поскольку не могут существовать и не существуют друг без друга. Вместе они составляют то, что называется человеческой психикой, а более образно — человеческой душой. С этой точки зрения трудно представить, чтобы грубые нарушения в сознании собственной личности никак не отражались на осознании собственного «Я».
Но тут тени стали обретать некую реальность, и я увидел битву. Называйте это как хотите — битва, война или еще что-то… Как можно объяснить обычным языком то, что не имеет аналогов в нашем мире? Вероятно, всю картину можно было представить как очень большое сражение. Но другая проекция этого мира на человеческое восприятие показала бы что-то иное, например битву стихий, или единство противоположностей.
Вдруг возникло нехорошее ощущение, что я могу остаться тут и забыть себя навсегда.

Путь назад оказался долгим. Причем я помнил только это, и совсем забыл, в чем собственно этот путь состоял. Придя в себя, я обследовал собственное тело. Оно было голым, замерзшим и слегка одеревеневшим. От неудобного положения шея затекла так, что ей трудно было шевелить. Во рту пересохло.
Не нравились мне эти проблемы с памятью. Если из старой фантастической литературы мы знали капитана Немо, который только играл под маской неизвестного, то в последние десятилетия появился новый герой. Некто позабывший всего себя и всю свою прошлую жизнь. Сюда же относятся популярные американские и латиноамериканские телесериалы, к примеру, телефильм «Никто, кроме тебя», где героиня после катастрофы забыла свою прежнюю жизнь. Или фильм «За бортом», в центре сюжета которого, действовала женщина, упавшая в море и потерявшая память о себе и своем социальном статусе, но затем, после повторного удара по голове неожиданно вспомнившая себя. В известном детективе Чейза — «Смерть шла вместе с ними», юная Кэрол, страдающая тяжелыми приступами гомицидомании, также не знала, что с ней случилось: «Я появилась ниоткуда и я никто. Я даже не знаю, кто я такая!». В американском фильме девяностых годов «Долгий поцелуй на ночь» беременная женщина, спецагент, забыла свою личность после тяжелого ранения в голову, но это не помешало ей работать учительницей в школе, родить дочь. Она вспомнила себя только после черепно-мозговой травмы в автокатастрофе. Короче — тема известная, и ничего нового в ней нет. Только вот причем тут я?

* * *

А дальше нужно было срочно обзаводится всяким барахлом — моя вынужденная «командировка» в Москву затягивалась. Так называемое «Поколение Х» — люди, которым сейчас между тридцатью и сорока пятью — куда в большей степени привязано к Интернету, чем это было принято считать ранее. В офисе, где я жил, недоставало только нормального компьютера, а одного небольшого ноутбука мне казалось мало и явно недостаточно. Поскольку все знакомые в один голос не рекомендовали покупать электронику через Интернет, я узнал адрес ближайшего компьютерного салона и направился туда лично.
— По прайсу выбираем необходимые вам дивайсы. Подберите нужный вам хард, монитор, киборд, маус, эт цетера, эт цетера… Вы сконфигурируете свой контент, и тогда составим контракт, — вразумлял меня похожий на пассивного гея менеджер. — Или обойдемся без всего этого?
Ну, вот, опять эти дивайсы! Задолбали уже. Может, это у меня такой сдвиг по фазе, или житие за границей сказывается, но не переношу я, когда вполне нормальные русские слова заменяют всякой мусорной фигней. Бесит меня этот «прайс» вместо ценника, жутко раздражают «дивайс» вместо устройства и так далее по списку. И еще это противное «эт цетера»! Самое смешное, когда человек в истинном значении того или иного слова разбирается словно свинья в апельсинах, а писать и произносить вообще не знает как. Даже на стенах банальное «fuck» еще не научились писать без ошибок, а все туда же, знатоки, мать их… А не нравится это мне все по двум причинам: во-первых, выговаривать иностранные слова с, извините, нижегородским акцентом, это верх идиотизма, а во-вторых, попытка выглядеть просто адски крутым, употребляя «английские» словечки — свидетельство собственной глупости. Одно дело, заимствовать новые термины по причине их отсутствия в родном языке, и совсем другое, заменять уже существующие, используя их совершенно не по делу. Могу еще с апломбом добавить, что русский язык и так вполне удобен, а уродуют его просто ни за что. Хочется порядка. Очень хочется… Невыносимо желаю.
— Счета вполне достаточно, — сухо сказал я. — Зачем нам договор? Оплачиваю немедленно, — я показал свою «Визу»
— Нет, кредиток не принимаем, извините. Только наличные или оплату через банк. После поступления денег сможете получить ваше оборудование.
— Почему?
— Таков у нас порядок, извините.
«Вот оно, — раздраженно подумал я. — Даже заплатить по-человечески невозможно. Порядок, видите ли, у них! Зато геев развели целый офис — ни одного натурала не заметно! В этой фирме что, спецотбор по принципу сексуальной ориентации?
— Хорошо. Тогда выписывайте счет. Оплачу через банк.
В банке все прошло на удивление быстро, и через пару дней, как только поступили деньги, мне привезли закупленную технику. Для ее установки и наладки я вызвал Сквипа, разумно рассудив, что приглашение компьютерного специалиста никак не подпадает под строгий запрет Юлии никого не приглашать и не приводить. Даже принесенные Сквипом бутылки я решил списать на „производственные издержки“, а небольшое принятие после установки моего „железа“ вообще считать за пустяки. На всякий случай я все-таки пытался получить у нее формально разрешение, но тщетно. Телефон у нее был либо вглухую занят, либо просто не отвечал, а беспокоить дядю Ираклия по таким поводам мне не хотелось.

На SD-карточке, что передал мне Сквип в нашу первую встречу, оказалось множество самых разных файлов. Первое что бросилось в глаза, это отдельная папка под названием „Система символов“. Судя по всему, там находилось то, что имело отношение к последней отцовской книге. Разбитый по главам текст, иллюстрации, договора с издательством, деловая переписка. Причем текст был в трех вариантах — обычный вордовский документ, PDF-файл и в формате „html“. Видимо отец собирался размещать книгу в Интернете. Меня сразу удивил объем файлов, относящихся к книге — слишком небольшой. Да и иллюстраций очень мало. Вероятно, материал был неполным.
Оставив чтение книги „на потом“, я стал просматривать другие документы.
Чего только не оказалось среди этих документов! В папках наличествовали какие-то письма, несколько архивов с фотографиями и почему-то большая коллекция скриншотов. В папке под названием „прочее“ я обнаружил множество всяких статей в различных форматах и на самые разнообразные темы. Большинство текстов было написано на русском языке, но попадались материалы на английском, на французском, на латыни и даже на арабском. Никакого порядка не угадывалось. Вероятно, система все-таки была, но от меня она ускользала. Некоторые файлы шли вообще без расширения, и не читались напрямую. Кроме всего прочего я наткнулся на любопытную, но довольно-таки скучную статью какого-то неизвестного автора скрывавшегося за никнеймом „Old_Lector“. Этот Old_ Lector писал:

Файл — psycho.doc

Субкультура психонавтов — одна из новейших субкультур настоящего времени, объединяющая людей со схожим нетрадиционным мировоззрением. По своему положению в системе мировой культуры она ближе к андеграунду, нежели к массовой культуре, которой скорее противопоставляется, и имеет философскую окраску.
Как и у любой субкультуры, у психонавтики есть ряд характерных особенностей, проявляющихся как в стиле и мировоззрении, так и в манере поведения. Определенными особенностями обладает и творчество психонавтов.
Настоящий психонавт никогда не скрывает личные убеждения, если только это не сопряжено с риском для жизни. Несмотря на все общественные табу, традиции и каноны, он не страшится быть осужденным и способен доказать свою точку зрения. Он не обращает внимания на социальные заказы и политическую цензуру, его творчество находится вне рамок коммерциализации. Психонавт, ведомый вдохновением, творит то, что ему кажется нужным, то, к чему лежит его душа, руководствуясь лишь чувствами и разумом. Он никогда не станет потворствовать запросам массового сознания и стараться кому-либо угодить. Творчество — это вопль его души, это выражение индивидуальности, собственной сущности в созидании нового или даже в разрушении чего-то старого. Творчество для психонавта уже не будет являться творчеством, если его основным качеством не будет искренность.
Возможно, что в ряде случаев психонавтическое творчество может со стороны показаться абсурдным. Но то, что для кого-то является абсурдом, для другого может оказаться вполне понятным и нормальным. Зачастую абсурд оказывается гораздо более актуальным, правдивым и содержательным, нежели любые традиционные аналитические заключения. Возможно, психонавтическое творчество может показаться шокирующим и слишком откровенным, даже шокирующим. Но нет ничего ужасного в том, что естественно, и нет смысла скрывать существующие в мире явления, даже если не всех устраивает их существование.
Непосвященным людям могут быть непонятны тезисы, которые заключают психонавты в свое творчество. Таково уж массовое сознание. Многие люди стремятся к стадности, и прячась в толпе, не желают выделяться, стремясь снять с себя ответственность. Когда такой человек один, он ищет опоры, прячется и идет за большинством, трусливо поддакивая и будучи неспособным принять самостоятельное серьезное решение. Но толпа — это настоящий свирепый и бездумный дикий зверь, лишенный рассудка и топчущий любого на своем пути. Люди боятся всего, чего не понимают и не знают, а все, чего боятся, люди пытаются ликвидировать, как чуждый их жизни элемент.
Творчество психонавтов вполне может носить юмористический характер. Но юмор психонавтов специфичен и заметно отличается от обычного. Психонавты зачастую шутят над такими вещами, над которыми люди стараются не шутить. Более того, эти темы способны вызвать у большинства мрачные мысли. Темы психонавтов в традиционной культуре не обсуждаются открыто, считаясь неприличными или запретными. Учитывая, что психонавтов отличает более спокойный, а иногда и вовсе циничный взгляд на жизнь, все пугающее и скрываемое для них может казаться вполне обычным. Большинство из них любит черный юмор и активно творит в этой сфере. Они могут показаться окружающим садистами, мазохистами и извращенцами. Но если человек нормально и даже с интересом относится к таким явлениям, это совсем не делает его плохим, наделенным отрицательными качествами. Само понятие отрицательных качеств, как и все в этом мире, относительно, и должно подкрепляться действиями, а если человек не совершает поступков, угнетающих достоинство или вредящее здоровью и жизни кого-то другого, то такой вопрос не стоит на повестке дня.
Многие психонавты являются экстремалами, в какой-то степени „безбашенными“, однако все же не теряющими бдительность и осторожность. Это неудивительно, учитывая, с какими рисками связана их деятельность. Вся эта рискованность и экстремальность также находят отклик в психонавтическом творчестве, усиливая его эмоциональную окраску, акцентируя на нем мысль и внимание.
Одним из мощнейших двигателей творческой мысли и вдохновения психонавтов является особое состояние „расширения сознания“, в котором прозрение и множественные интересные мысли способны прийти сами собой, в котором душа словно отделяется от тела, а разум абстрагируется от реальности. Такое состояние помогает обострить чувства, изменить способ мышления, приблизиться к вершинам понимания, расширить границы мировоззрения и войти в гармонию с Вселенной, впитывая наполняющие ее знания. Соответственно, это помогает психонавтам достичь их цели. Психонавты отнюдь не пропагандируют использование для этого исключительно ПАВов — психоактивных веществ. Наоборот! Приветствуется применение любых иных средств ведущих к желаемому результату. Это и медитация, и йога, и множество других практик. Выбор зависит исключительно от предпочтений и позиций самого психонавта. Именно это и отличает последнего от наркомана, который применяет ПАВы только лишь для получения удовольствия, злоупотребляя ими и не видя необходимости использовать их преимущества, делаясь просто рабом вещества. Таким образом, психонавтика объединяет людей с самыми различными мнениями, общим между которыми является то, что все они пытаются постичь себя и мир с помощью расширения сознания всеми доступными методами.

Почему-то мне показалось, что данную статью написал мой старик. Что-то неуловимо знакомое, стиль фраз и характер некоторых выражений заставляли думать именно так. Или я все-таки ошибался? Ведь я читал все монографии отца и большинство его публикаций. Эта статья была короткой, недостаточной для стилистического анализа, но мысль запала. Странно, что мой отец, всегда трезво смотревший на мир и обладавший до оскомины материалистическим мироощущением, вдруг влез в такие мистические дебри. Возможно, это все понадобилось ему для той самой монографии, о которой я пока мало что знал. Но — вряд ли. Хотя — черт его знает. Он что, к старости стал баловаться какими-то сомнительными психотропными препаратами? Не его стиль, вообще-то.
Из других документов, почему-то сохраненных отцом на этой же карте памяти, оказались рецензии на две книги, судя по всему, беллетристического содержания.

Файл — icon.doc

John Wade. Icon of Tsar Boris. „Pacific Word“», LA, 2006.
Дж. Уэйд. Икона царя Бориса. «New Russian Book», NY, 2007.

Роман Джона Уэйда — «Икона царя Бориса» абсолютно незаслуженно прошел незамеченным для массового читателя. Оригинальное издание на английском языке — (John Wade — «Icon of Tsar Boris») фактически не привлекло внимания критиков и массмедиа из-за низкого тиража, некоторой специфики сюжета и общего падения моды на Россию. Свою роль сыграло и неудачное, на наш взгляд, оформление книги. Русскому переводу и вовсе не повезло. Ни одно из российских издательств не согласилось печатать роман, опасаясь проблем с властями и с Русской Православной Церковью. В результате авторизованный перевод вышел в прошлом году в известном издательстве «New Russian Book» смехотворным по нынешним временам тиражом — две тысячи экземпляров, что сразу же сделало издание библиографической редкостью. К тому же, по неизвестным нам причинам, издатель не анонсировал книгу, и мы не увидим ее названия ни в официальных каталогах, ни на интернет-сайте издательства.
Три линии романа развиваются в эпоху Бориса Годунова, в наши дни и в период президентства Бориса Ельцина. Подобный прием не так уж и оригинален для авантюрной литературы.
Первая, современная линия романа написана в жанре журналистского расследования, что роднит ее с творчеством Дэна Брауна, Джона Кейза и Фредерика Форсайта, но на этом сходство и ограничивается. Молодой историк, Ричард Лорк, пишет монографию — «Развитие техники византийских икон», которую хочет представить для получения докторской степени. В качестве базы для своих исследований он выбирает библиотеку и архив Антиохийского патриархата, куда получает допуск благодаря рекомендации своего дяди — священника Русской Зарубежной Православной церкви. В отделе пергаментов, исследователь находит странную рукопись семнадцатого века, проходящую в реестре, как «Письмо неизвестного монаха», где подробно описывается технология изготовления красок, досок и материалов для православных икон. Ричарду Лорку это кажется очень странным, поскольку в ту далекую эпоху профессиональные секреты иконописцев обычно не удостаивались чести быть зафиксированными на пергаменте. Лорк высказывает смелое предположение, что данный текст — маскировка, сделанная с целью спрятать какую-то более важную информацию. После проведения серии исследований и экспертиз, внимание ученого привлекают едва заметные следы, не имеющие отношения к тексту «Письма». Современными методами удается восстановить написанный по-гречески текст, спрятанный между строк основного документа. Перевод повергает исследователя в шок — там говорится, что существует еще некий пергамент — послание Константинопольского патриарха Иеремии II, спрятанный в толще доски иконы — «Христос Пантократор». Патриарх, в этом сокрытом от чужих глаз письме, будто бы отказывается от своих действий по предоставлению автокефальности (самостоятельности) Русской Церкви, поскольку согласие было вырвано у него насильственным образом, под пыткой и «угрозой утопления в реке». Более того, судя по всему, в спрятанном документе патриарх отлучает от церкви нового русского патриарха и всех его приемников. Грамота, как сообщает неизвестный автор, написана в России, подписана самим патриархом и несколькими свидетелями, заверяющими ее подлинность. Для сохранности манускрипт был спрятан в личной иконе патриарха. Впоследствии патриарх вернулся на родину, неожиданно скончался, так и не успев огласить документ.
Желая поделиться потрясающим открытием, Лорк сообщает об этом родному дяде-священнику и некоторым близким друзьям, которые практически единодушно советуют воздержаться от публикации результатов изысканий и никому не сообщать открывшуюся информацию. Их можно понять — документ, о котором говорится в восстановленном тексте, ставит под сомнение не только легитимность и правопреемственность Русской Православной Церкви и всех ее деяний, но и Русской Зарубежной Православной Церкви. Константинопольский патриархат, юрисдикция которого ранее распространялась на Русь, получает формальное основание претендовать на восстановление своей власти над Русской Церковью. Возникает масса юридических коллизий и экономических вопросов, множество людей и организаций заинтересовано в получении письма патриарха, каждый из этих лиц стремится опередить конкурентов и найти документ первым.
Однако Ричард Лорк игнорирует дружеские советы, и приступает к поискам, одновременно готовя публикацию научной статьи о своих находках. Вот тут-то и начинается основной триллер — практически сразу происходит несколько инцидентов, любой из которых мог быть случайным, если бы не подозрительная закономерность происходящего. За иконой, якобы содержащей пергамент, начинается настоящая охота с применением самых омерзительных приемов. Над жизнью ученого нависает реальная угроза. Лорк находит икону первым, но, беспокоясь за сохранность реликвии, он прячет ее за ящиком в тумбочке стола дешевого мотеля…
Вторая линия романа развивается в эпоху Бориса Ельцина — «лихие девяностые». Тут мы видим противоборство разных бандитских группировок, спецслужб и органов внутренних дел. Эта сторона романа не представляет для читателя большого интереса, но держит канву и задает стиль, а главное — несет массу информации, без которой остался бы неясным ход событий в современном мире, с участием Ричарда Лорка.
Третья линия повествует о временах Бориса Годунова и предыстории Смутного времени. Именно тогда активно действовал русский царь, задумавший возвысить свою державу, патриарх, волею обстоятельств давший начало самостоятельности Русской церкви и их окружение, часто преследующее далеко не праведные и совсем не благовидные цели.
Все линии непосредственно связаны между собой, и перекликаются сюжетно. Книга представляет интерес еще и тем, что основана на реальных исторических документах, фактах и событиях, а сам автор отлично владеет материалом. Мы не встретим здесь досадных промахов, вопиющего незнания и научной безграмотности, так характерной для многих беллетристов современности, решивших эксплуатировать историческую тематику.
Хотя основной прием романа далеко не оригинален, а сюжетные линии временами предсказуемы, все же книгу нужно читать, а не кратко пересказывать ее содержание. До последней страницы автор держит читателя в непрерывном напряжении, а читатель даже не догадывается, чем закончится эта история.

Вероятно, это была рецензия, написанная по заказу какого-то журнала или литературного обозрения. Скорее всего, отец так и не успел отправить ее заказчику, поскольку не завершил. Статья выглядела незаконченной. Только вот почему вдруг он ее спрятал? Или этот файл попал сюда случайно? Надо будет узнать, для какого журнала статья и ознакомиться самой этой книгой. Сюжет меня заинтриговал. Все равно мне сейчас нечего читать на ночь. В книжный магазин я никак не выберусь, а в том офисе, где живу, книг вообще нет.
Второй рецензией, тоже не доведенной до финала, оказался небольшой файл, сохраненный почему-то в формате RTF. Это было, судя по всему, начало эссе на роман некоего Кена Ригера про жизнь монахов средневековой Европы. Тема не то чтобы нередкая, а с легкой руки Умберто Эко ставшая даже модной с некоторых пор.

Файл — riger.rtf

К. Riger. Grey cassock. «Pacific World», SD, 2007.
К. Ригер. Серая сутана. (Перевод не опубликован)

Этот роман был бы похож на научное исследование, если б не острый детективный сюжет, художественный текст, яркие сцены и превосходно выписанные диалоги. Читатель буквально погружается в эпоху Средневековья, что роднит эту книгу с великолепными творениями Умберто Эко. Роман вышел в хорошо известном всей читающей общественности издательстве «Pacific World» в самом конце прошлого года, а русский перевод планировался российским издательством «ИЛ» на осень года этого. Однако где-то что-то не заладилось, и публикация на сегодняшний момент отложена.
В романе подробно рассмотрены, и, скажем так — воссозданы специфики сексуальных (точнее — гомосексуальных) отношений и особенности еретических учений в католической Европе позднего средневековья. История молодого монаха — брата Дамиана из монастыря святого Антония поражает своим реализмом, временами граничащим с натурализмом. Описания порядков и обычаев средневековой Европы времен понтификата Пия V выглядят достоверно и естественно. Возникает полное ощущение погружения в эпоху и чувство сопричастности к описываемым событиям.
Автор романа — Кен Ригер — абсолютно неизвестен ни литературным, ни научным кругам. Вероятнее всего, это чей-то псевдоним, поскольку автор превосходно владеет не только материалом, но и стилем.
Сразу же после своего издания, книга наделала сравнительно много шума, и была осуждена Святым Престолом как богохульная. В своем обширном выступлении на проходящей осенью в Венеции конференции «Светская литература в плюралистическом обществе» близкий соратник нынешнего понтифика кардинал Лоренцо Манчини сказал: «…книга проникнута духом атеизма и безверия, что особенно вредно для молодого поколения и идет вразрез с политикой Церкви». Кардинал полагал, что секрет популярности этого романа основан на его антикатолической направленности и смаковании откровенно неприличных сцен. Более удачную рекламу книге даже придумать было сложно, поскольку эти слова напомнили не такие уж давние высказывания клерикалов в адрес нашумевшего романа Дэна Брауна — «Код да Винчи». Как известно рейтинг и объемы продаж «Кода» во всем мире резко подскочили именно благодаря громким выступлениям иерархов Католической Церкви. После доклада кардинала и публикаций его речи в прессе, все экземпляры оказались сразу же раскуплены, а издательство решило напечатать дополнительный тираж…

На этом текст второй рецензии обрывался.
Самое забавное, что имена рецензируемых отцом авторов действительно ничего мне не говорили. Абсолютно. С другой стороны — чему тут можно удивляться! Различных авторов сейчас великое множество, и число их растет в геометрической прогрессии. Поскольку благодаря присланным Юлией номерам и помощи Сквипа я получил доступ в Сеть, Интернет на некоторое время стал основным полем моей деятельности.
Поиск по Интернету на первый взгляд ничего особо полезного не дал. Ни на английском, ни на русском языке новых данных про Кена Ригера и Джона Уэйда я не нашел. Самих книг в продаже я тоже не обнаружил. Единственное, что мне попалось, так это серия ссылок на электронный дневник, Живой Журнал (Live Journal) по адресу http://old_lector.livejournal.com/, где приводились те же самые рецензии, только в несколько удлиненном варианте. Автор этого блога, имевший никнейм Old_Lector, писал на самые разные темы, но некоторые записи зацепили мой взгляд. Так например, там оказалась знакомая статья про психонавтов, которую я приписывал авторству отца и обе недописанные рецензии. Что интересно, интернетовский материал немного отличался от того текста, что я прочитал с карты памяти. Однако самое любопытное заключалось в том, что несколько недавних записей появилось уже после смерти отца, а самая последняя вообще оказалась датирована сегодняшним днем.

22. Линейные крысы

Следующим пунктом в имеющемся у меня списке значился телефон, с пометкой «biol».
— Здравствуйте, — сказал я в трубку. — Извините меня, возможно, что это просто ошибка. Мне нужно поговорить с Вами по очень важному для меня поводу
— Я слушаю, — ответил приятный женский голос.
— С Вами говорит сын Антона Михайловича Карпова.
— А… Антон Михайлович… да, я слышала. Мои соболезнования.
— Спасибо. Меня зовут Виктор. Я хотел бы поговорить об отце. Я встречаюсь со всеми, чьи телефоны зафиксированы в его записной книжке. Мне необходимо выяснить, чем он занимался последнее время, чем жил, про что говорил. Мне очень нужно!
— Хорошо, приходите, — сказала женщина. — Завтра вас устроит? К пяти часам. Только не опаздывайте.
Ровно в пять часов по полудни я входил в квартиру стандартной панельной многоэтажки.
Моя собеседница — приятная интеллигентная женщина, доктор биологических наук. В качестве знака уважения я подарил свои стандартные сувениры — металлический брелок для ключей в виде Эйфелевой башни и бутылочку французского коньяку такой же формы.
— Ну, конечно же, я видела вашего отца! — сказала она после непродолжительного разговора на общие темы. — Он даже как-то приходил к нам. Он был соседом наших друзей и состоял с ними в приятельских отношениях. Мы и познакомились с ним на каком-то их семейном празднике.
— А о своей работе он вам ничего не рассказывал? — спросил я. — Об исследованиях? Он был историком.
— Нет, почти нет. Мы говорили на всякие обычные темы. Вам чаю или кофе? У нас есть эфиопский! Недавно привезли из Африки.
— Кофе, пожалуйста, — сказал я. — Эфиопский — это замечательно! Но можно — растворимый? А то я уже перебрал сегодня допустимую дозу кофеина. Так Вы говорите, что моего стар… отца почти не знали?
— К сожалению. Но он вдруг позвонил, извинился, а потом договорился о встрече. Ему нужно было выяснить ряд моментов, как он сказал — «консультация для очередной монографии». Причем о его работе мы практически не говорили. Только о моей. Вам сколько ложек сахару?
— Три, если можно. А когда он звонил?
— Не помню точно, но где-то после нового года… сейчас… — моя собеседница раскрыла небольшой ежедневник и перелистнула несколько страниц. — А, вот. Приходил он десятого января, в двенадцать часов. Следовательно, звонил — девятого.
— А о чем он вас расспрашивал? Может мне это поможет восстановить последний период его жизни.
— Он спрашивал о разных вещах. Например, ваш отец очень интересовался, возможно ли определить возраст человека, если сохранился только один зуб.
— А можно?
— Да, но — неточно: плюс-минус пять шесть лет. Чем старше человек — тем хуже точность. Потом он спросил, может ли человек, оставаться биологически живым, выглядя, как мертвый. И так много лет. Ну, знаете, всякие рассказы о покойниках, которые остаются нетленными десятилетиями и столетиями. Разные буддийские монахи и святые…
— Он об этом спрашивал? Интересно! И что вы ответили?
— Здесь я вынуждена была его разочаровать. Науке такие факты неизвестны. Мумификация — это да, бывает и довольно часто, а вот сохранение в неизменном виде… нет. Еще он интересовался, каким образом можно измерять интеллектуальные способности и как они могут наследоваться.
— Могут, вроде бы.
— Да, разумеется. Этот вопрос хорошо изучен. Я даже ему рассказала о модельных экспериментах в этой области.
— На людях?
— Нет, конечно, — засмеялась моя собеседница. — На крысах. Вы знаете, что такое линейные крысы?
— Это такие специально выведенные породы лабораторных крыс для разных условий и опытов, — блеснул я эрудицией. — У них вроде бы одинаковая генетика.
— Да, примерно так и есть. Линий разных много, и кроме всего прочего, существуют специальные линии «глупых» и «умных» крыс. Вот с ними мы и работали. Та еще была история. Ваш отец, кстати, очень заинтересовался.
— Может, расскажете? — попросил я, набравшись наглости.
— А вам будет это интересно?
— Да, может это поможет понять мысли отца в последнее время? И мне может пригодиться в работе.
— А вы кто по профессии?
— Вообще-то я литературовед, специализируюсь по модернизму, а мое любимое увлечение — творчество Франца Кафки. Кроме того, я увлекаюсь историей архитектуры и постмодернистами второй половины двадцатого века. Но мне будет очень интересно. Меня всегда интересовали подобные вещи.
— Ну, смотрите. Вся эта история произошла в эпоху позднего Брежнева, в семидесятые годы прошлого столетия. В стране продолжался период, как теперь говорят, крутого застоя, а в мире шла холодная война и гонка вооружений. Америка, Англия, да и вообще все НАТОвские страны числились в потенциальных врагах, и поехать туда, даже хоть бы и по работе, могли только единицы избранных. Каждого, кто хотел за границу, тщательно проверяли — госбезопасность, партийные органы, службы внутренних дел… поэтому оказаться в «капиталистической» стране, да еще и одному, без сопровождения, было также трудно, как полететь в космос. Хотя, пожалуй, в космос все-таки проще. На стенах домов во всех городах торчали лозунги — «Слава КПСС!», «Народ и партия — едины», «Миру-мир!», «Нет войне!» и «Ленин — наша сила, знамя и оружие!». Читая этот последний лозунг, я так и представляла себе Ленина приделанного к палке на манер знамени, которым размахивают на демонстрации, или Ленина, заряжаемого в пушку в качестве особо опасного оружия массового поражения. До ввода советских войск в Афганистан оставалось всего несколько лет. В магазинах продавались товары лишь отечественного производства, или — редко — производства «стран народной демократии». Товары, например, из Англии если где-то и бывали, то только в спецмагазинах «Березка», а вместо настоящей валюты там принимали только ее внутрисоветский аналог — денежные сертификаты. Чтобы получить такие сертификаты было необходимо или отработать за рубежом, или числиться каким-нибудь очень крутым номенклатурщиком, в обычных магазинах не бывающим. За хранение настоящей валюты — долларов, там, или фунтов полагалась тюрьма. Но и из обычных магазинов иногда исчезали самые заурядные и стандартные вещи, например, шерстяные мохеровые шарфы, или зимние сапоги, или сверла, или шурупы, или топоры. Однако научные контакты с западными коллегами все-таки существовали, ученые друг к другу иногда ездили, но очень редко, и подобная поездка всегда сопровождалась такими сложностями и настолько трудными бюрократическими препонами, что теперь вы даже не сможете себе вообразить. Многочисленные проверки советских властей отсеивали очень многих и, как правило, именно тех, кому действительно необходимо было поехать за рубеж по работе. Это была лотерея! Так, например, до последнего момента человек не знал, выпустят его из страны или нет. Причем наличие персонального приглашения «из-за бугра» ничего не решало, и с одним моим знакомым был случай, когда его без всякого объяснения причин сняли с самолета непосредственно перед вылетом… И вот в это интересное время к нашему тогдашнему шефу приехал для совместной работы один коллега. Профессор из Лондона. Увидев, какие исследования по поведению млекопитающих ведутся в нашей лаборатории, он вдруг очень оживился и сказал, что в Англии поддерживают линии «умных» и «глупых» лабораторных крыс, специально выведенные путем длительного отбора на решение задач в лабиринте… Вы хотите что-то спросить?
— Да. Извините, а что за лабиринт?
— Ну, есть в частности, так называемый Т-образный лабиринт, где, например, справа дают еду, а слева — удар током. Таким образом, выясняют, после скольких раз испытуемое животное запомнит, что ходить следует только направо, а налево — лучше не надо. Существуют и более сложные варианты экспериментов, и более трудные схемы лабиринтов, но суть примерно та же — чем умнее животное и чем лучше у него память, тем быстрее оно учится в лабиринте. Разные факторы или способствуют или мешают такому обучению. Вообще, лабиринт — весьма удобный и широко распространенный инструмент для подобных исследований. Так вот, профессор сказал, что было бы интересно провести наши опыты на этих линиях крыс, чтобы потом сравнить полученные результаты. Идея всем очень понравилась. Наши сотрудницы принялись активно обсуждать, какие новые эксперименты поставить, и какие интересные задачи можно было бы решить на таком материале, будь у нас эти животные. Но такие крысы естественно, были крайне дороги, даже в иностранной валюте, и получить их из-за рубежа практической возможности не имелось. Когда профессор уже вернулся к себе в Лондон, вдруг, к нашему восторгу, от него пришла телеграмма, что он достал для нас этих крыс. Дело было летом, сам профессор уже уходил в отпуск, а переправить животных поручил своей секретарше, сразу же по получении денег на их пересылку — ведь для этого нужно-то было девяносто фунтов.
— Девяносто фунтов? — удивился я. — Всего-навсего?
— Это сейчас вам странно, а тогда было такое время, что наличной валюты не имелось не то что у рядовых граждан — сотрудников Академии Наук, но даже и у института. Рубли в ту пору совершенно не конвертировались, и обменять их на фунты стерлингов могли только подпольные дилеры, кои жестоко преследовались властями и считались опасными уголовными преступниками. Тогда и один фунт было трудно достать. Существовал только единственный путь — обратиться к нашему главному начальству — в президиум Академии Наук. Что мы и сделали, пошли записываться на прием к ключевому чиновнику из Управления внешних контактов Академии. Непосредственно попасть на прием мы, правда, так и не смогли, но подробно рассказали о наших работах его секретарше. Мы поведали ей, как много для советской науки зависит от того, получим мы этих крыс или нет. Оказалось, что наличной валютой не в силах распоряжаться даже чиновник такого высокого ранга, но помочь он нам все-таки может. Он дал соответствующее распоряжение своим подчиненным, ведающим Англией, и повелел ближайшему командированному в Лондон вменить в обязанность доставить наших крыс, и дать для этого разрешение на провоз дополнительного багажа. На все нужно было особое отдельное разрешение!
Я невольно рассмеялся:
— Скоро, наверное, опять так будет, в свете недавних событий.
— Типун вам на язык. Вам вот смешно, а тогда это была суровая реальность. Вскоре нас вызвали в Управление внешних контактов Академии Наук уже к другому, более мелкому чиновнику, который ведал непосредственно Англией. Как раз в ту пору на недельный семинар в Лондон должна была ехать женщина средних лет — математик из Ленинграда. Дама была в кримпленовом костюме, с крутым перманентом в волосах и выглядела как классическая советская чиновница из какой-нибудь профсоюзной организации. Оказалось, однако, что она весьма известный специалист по линейной алгебре и по результатам ее работ в Англии уже шестой год проходит ежегодный семинар. Ей регулярно присылали приглашения, но безрезультатно, как вы поняли. Первые три раза ее «зарубили» еще в Ленинграде. Два последующих года она благополучно проходила все ленинградские проверки, но по приезде в Москву ее заворачивали уже здесь. Но вот, кажется, у нее появился шанс поехать. Животных везти она была готова, но поскольку не знала английского (математики ухитряются общаться только символами и формулами), я стала помогать составлять телеграмму в Лондон, чтобы ее встретили в аэропорту. Из кабинета высунулся чиновник и, увидев это действо, одобрительно сказал: «Правильно, помогите ей, пожалуйста. А то смотрю на нее и думаю, ну как ее посылать? Нельзя ее такую пускать в Англию, а надо возвращать обратно в Ленинград. Но тогда как быть с вашими крысами?!» Она, бедняжка, прямо охнула: «Что же это — я только из-за ваших крыс еду?» «Мы нужны друг другу», только и могла ответить ей я. Но тут выяснилось, что дать разрешение на вывоз дополнительного багажа из Лондона нет никакой реальной возможности. Можно только выдать разрешение на ввоз и вывоз дополнительного багажа, то есть она должна брать с собой груз такого же веса, как наши крысы, которые вместо этого груза полетят в Москву. Крысы-то весят мало, но какой вес клеток? На всякий случай говорим «от фонаря», что на все, про все — десять килограммов. Этого явно должно хватить, причем с лихвой. Значит, наша задача найти эти дополнительные десять кэгэ, которые потом можно уже из Лондона не возвращать. Но времени у нас всего пара часов!
— И вы успели? — не выдержал я.
— Успели. Почти бегом мы возвратились в лабораторию и начали судорожно шарить глазами. Первая мысль — использовать бесполезный и никому не нужный металлический ящик из-под патронов, в котором из США нам для работы некогда прислали заформалиненные китовые эмбрионы. Но, увы, на нем было выбито — «U.S. ARMY», и мы, таким образом, рисковали подставить не только тетеньку-математика, но и своего американского коллегу — в нашем аэропорту могли все неправильно понять. А время идет! Тогда в книжном шкафу кто-то заметил валяющуюся с незапамятных времен пачку ненужных книг, на обложках которых значилось — «Инструкция по расселению русской выхухоли». Книги были нетолстые, но зато в жестком картонном переплете. Книжку напечатали перед самой войной, поэтому тираж так и не успели полностью раздать специалистам, а после войны расселение выхухоли как-то перестало быть актуальной задачей для государства. Но «Инструкция» все равно не давала нам полного веса! Остатки уже добирали использованными реферативными журналами, в темпе отрывая от них заднюю обложку со штампом адреса получателя. Завернутую в плотную крафтовую бумагу и крепко-накрепко перевязанную десятикилограммовую пачку вручили бедняге-математику с таким напутствием: при получении багажа в лондонском аэропорту оторвать от этого свертка багажную бирку, и навсегда забыть о данном грузе. Мужественная женщина согласилась. Как она потом рассказала, в самолете познакомилась с ушлым работником нашего посольства, который неожиданно вызвался ее опекать. При получении багажа ей удалось оторвать бирку от пачки, но бдительный дипломат все-таки что-то заметил и спросил, не ее ли сверток там остался? Но она сказала, что у нее только один чемодан и все.
— Она сильно рисковала, вообще-то…
— Естественно, рисковала! Мы тем временем отправили телеграмму секретарше нашего благодетеля-профессора, что имеется такая вот оказия, готовая бесплатно забрать крыс и что через неделю, в следующее воскресенье, мы очень просим ее доставить животных в аэропорт к такому-то рейсу. Но мы недооценили, насколько этой девице не хотелось портить себе уикенд. Во время работы семинара, нашу беднягу вызвали к телефону и секретарша сказала, что не сможет привести крыс в аэропорт, но готова переслать их в Москву за девяносто фунтов. Обеспокоенная математик позвонила нам, мы снова посылали телеграмму секретарше. Она опять вызвала беднягу к телефону, и та еще раз позвонила нам. Когда это повторилось трижды, мы поняли, в чем собственно дело. Один из наших сотрудников, лучше других владеющий английским языком, позвонил в Англию и поговорил начистоту с этой девушкой. Он доходчиво объяснил ей, что денег на пересылку нет и не будет, и добавил, что ее профессор уже потратил достаточно средств и своего личного времени, чтобы достать для нас этих крыс, и он будет крайне недоволен, если она сама не передаст их в аэропорту.
— Это возымело действие?
— Да, вполне. Клетки с крысами оказались картонными коробками типа тех, в которых продаются зимние сапоги, лишь немного повыше, и с одним закрытым металлической сеткой окошечком для воздуха. Две пары «умных» и две пары «глупых»: самцы и самки раздельно, всего четыре коробки, связанные в одну стопочку. Когда при регистрации представительница Аэрофлота увидела сквозь сетку крысиные мордочки, она категорически отказалась разрешать вносить их в салон самолета, и потребовала сдать в багаж. Наша математик, сильно настрадавшись из-за этих зверьков, столь же категорически отказалась с ними расставаться. Разразился скандал. Вызвали командира экипажа. Ему она сказала, что либо летит вместе с крысами в салоне, либо не летит вовсе и остается в Англии. В то время советскому ученому остаться в Англии, было равносильно международному конфликту. Естественно, крыс пропустили в салон, взяв с нее честное благородное слово, что зверьки ручные, никуда не убегут и что коробки внутри целиком обшиты железной сеткой. Животные действительно оказались совсем ручными. В Шереметьево, стоя в очереди к таможеннику, она увидела нашу встречающую, подняла связку с коробками и закричала: «Везу, везу! Все в порядке!».
— Во как! А коробки действительно оказались обшиты изнутри железной сеткой?
— Вот этого я уже не помню. Но вот что нам до сих пор интересно: о чем подумали сотрудники Скотланд-Ярда, обнаружив в брошенном в Хитроу пакете «Инструкцию по расселению русской выхухоли», и как они это перевели на английский?
— А я знаю, что они подумали, — не удержался я от реплики.
— Что?
— Они решили, что это была какая-нибудь проверка. Причем автор этой проверки происходит из-за «Железного занавеса». Она решили, что кого-то проверяли на пустышке — может ли этот кто-то подбросить бомбу в аэропорт.
— Почему вы так думаете?
— В романе Джон Кейза «Танец духов» террористы так проверяют своего нового сотрудника. Тот уверен, что оставляет активированную бомбу, у него всего пять минут, и он еле-еле успевает унести ноги. Но взрыва нет, это просто проверка, а на самом деле в чемодане макулатура весом десять килограмм. Фэбээровцы находят чемодан с десятикилограммовой пачкой старых журналов, и догадываются, что это дело рук иностранцев. Слишком странный вес в фунтах. Зато в килограммах — в самый раз.
— А когда написан роман?
— Сравнительно недавно — лет семь назад. Уже не помню откуда, но я точно знаю, что авторы (а это псевдоним семейной пары) пользуются рассекреченными материалами спецслужб. Как американских, так и английских.
— Да, забавно!
— Я надеюсь, что одной полицией там не обошлось, — снова засмеялся я. — Наверное, они еще и контрразведку подключили! Какого-нибудь своего Джеймса Бонда.
— Вот-вот! Время-то какое было!
— Да, действительно удивительная история! — восхитился я. — Теперь даже представить такое невозможно: чтобы негде было взять валюту, дикие проблемы с выездом, всякие разрешения, проверки… Это называлось партийный контроль, да? А потом что стало с этими животными? В двух словах — какие задачи были решены с их помощью? Интересно же! Что вообще приключилось с крысами?
— В два слова результаты не уместятся. В научной печати была опубликована целая серия статей, а когда об этом делали доклад на нашем ученом совете, то зал был просто в восторге. Сами крысы умерли своей естественной смертью — они живут года три. При хорошем содержании лабораторная крыса доживает до четырех лет.
— А почему же у вас не поддержали эти линии?
— Поддерживать любую линию — большая и серьезная работа, знаете ли, поэтому линейные животные так дороги. Наш институт к этому не приспособлен — у нас нет подходящего вивария, нужного оборудования и специально обученного персонала.
— А по внешнему виду эти линии чем-нибудь отличались друг от друга?
— Нет, внешне линии никак не отличались — с виду самые обычные серые крысы. Только одни — умные, а другие — глупые… А по вашему делу — извините! Я очень мало была знакома с вашим отцом.
Я понял, что пора уходить.
Мы еще немного поговорили на какие-то отвлеченные темы, я поблагодарил за угощение, великолепный кофе и интересную беседу. Уже на пороге спросил:
— Скажите, а ваши друзья… те, которые хорошо знали моего отца… Вдруг они согласятся поговорить? Не дадите мне их телефон?
— Конечно. Записывайте…
Я записал номер, еще раз поблагодарил, попрощался и направился к лифту.

23. Урок астрономии

Я продолжал обходить отцовские контакты номер за номером, но больше ничего интересного не услышал и не нашел. Похоже, мой старик вел очень замкнутую жизнь: дом — работа, работа — дом. Еще он посещал всякие нужные учреждения, типа магазина, амбулатории, банка, парочки издательств… Перед смертью был у нотариуса. Соседи о нем вообще мало что могли сказать. Складывалось впечатление, что родитель сознательно создавал вокруг себя пустоту.
Тем временем похолодание, предсказанное черным котом, продолжалось, и наступил уже настоящий русский мороз — температура упала градусов до десяти ниже нуля. Обычно зима в Москве — это редкие морозы и несколько месяцев холодной слякоти, грязи и промозглой сырости. Едкие испарения антиобледенителей. Холод пробирает до костей сквозь любую одежду. Смог от плохих автомобилей и скверного бензина. Изгвазданная в уличной грязи одежда. А потом, когда сойдет снег, то на поверхность вылезут горы дерьма и мусора. Чуть позже бывшая слякоть превратиться в наимерзейшую пыль, и никакие городские службы не смогут ее смыть. Потребуется несколько месяцев, чтобы ливни вымыли эту гадость с улиц, а там и зима не за горами…
Но москвичи привыкли к особенностям своих улиц, это коробит только иностранцев. Москвичи вообще народ стойкий, и они почти всегда успешно решали проблемы не только с погодой, грязью и климатом, но и с нашествием иноземцев. Вспомните хотя бы, что случилось с Лжедмитрием, Наполеоном и Гитлером. С татарами, правда, вышло как-то не очень, но то произошло уж слишком давно. Тем не менее, москвичи вряд ли готовы к нашествиям легионов западных туристов и набегам орд бывших соотечественников, натурализованных в Европе. Безусловно, в Москве есть на что посмотреть: собор Василия Блаженного, Исторический музей, Пушкинский музей, Кремль, если туда пускают… Имеется также Зоопарк, неплохой Палеонтологический музей, парк Горького, Третьяковская галерея. Если вы любите пешие прогулки, то посетите парк Победы и Арбат — пешеходную улицу, набитую дрянными сувенирами и уличными художниками, нетрезвыми тротуарными музыкантами и ресторанами, знавшими лучшие времена. В принципе, можно предположить, что человек, потративший несколько тысяч евро, дабы достичь Москвы, захочет ознакомиться с ее богатейшей историей и культурой. Но обычные правила турпоездок тут почему-то не работают. Поэтому, оказавшись в Москве, попытайтесь обойти как можно больше баров, пабов, клубов и прочих мест, где едва одетые или совсем раздетые девушки радостно трясут булками. В Москве таких мест достаточно. Среди прочих — «Boar House», «Гиппопотам», «Лига ПАП» и «Vodka Bar» (как слышится, так и пьется). Не забудьте про открытку «From Russia with love». Не стоит гулять ночью по улице Знаменка — это не самое приятное место в темное время суток. Никогда, даже днем, не ходите на Площадь трех вокзалов. Так что будьте аккуратны на улицах и вообще, везде будьте аккуратны. Не пейте много алкоголя и не ходите в одиночку. Это вам так, в качестве бесплатного совета, и без всякого намека на рекламу. Просто чтобы легче приспособиться к Москве и к нахождению в ней.
Между тем я уже приспособился к жизни в зимней Москве. Оживил старые контакты, завел новые. Кроме обычных для себя мест — музеев, выставочных салонов и галерей, я стал посещать какие-то убогие молодежные клубы в подвалах домов и недорогие рестораны. Я нахватался там нового молодежного сленга и свежих московских идиом. Кто-то из новых приятелей затащил меня в клуб-ресторан «Вермель», что у Балчуга. Кто меня знает, то удивится — раньше я по таким полуподвальным заведениям не ходил, и это хорошо известно. А тут — получил удовольствие! Вначале возникло странное ощущение, что я попал в средневековую Европу — массивные столы из дерева, крепкие сидения и лавки, низкие потолки сводами. Если бы не посетители — люди вполне современные. Охрана очень корректная, персонал тоже на уровне — улыбались даже… Свободных мест, правда, не нашлось, шла какая-то репетиция, но менеджер что-то быстро и очень ловко сделал, и нас рассадили. Еда просто отличная — в ресторане можно вкусно и недорого поесть. На танцполе, правда, народу оказалось многовато, временами даже просто тесно, но зато очень весело и, как теперь говорят в Москве — «атмосферно». Посетители подобрались многообразные: можно было встретить и вполне взрослых дядечек, типа меня, ну и, разумеется, развеселую молодежь. Что порадовало — совсем не наблюдалось всяких малолеток, развинченных тинэйджеров и разнообразных малосимпатичных личностей. Вообще «Вермель» — не для изнеженных клубных мальчиков и гламурных девочек. Там все душевно и, как теперь говорят, не напряжно. Так что в том клубе я хорошо отдохнул, и, наверное, еще неоднократно появлюсь там.
Но запомнился мне клуб не своей кухней и уж конечно не посетителями. Выходя из этого подвала, я вдруг увидел Габриель. Приятное лицо, точеная фигурка, идеальные ноги и ощущение безудержной силы.
— Ты куда пропал? — почему-то громко спросила она вместо того, чтобы поздороваться.
— Я? Да никуда! Это ты исчезла с горизонта. Что-то случилось?
— Случилось, — подтвердила она. — Надо поговорить.
Быстро распрощавшись со своими обескураженными спутниками, я направился с ней в сторону набережной Москвы-реки. Дорогу нам преграждал красный «Лексус», в открытое окно которого заглядывали две девицы, занимающиеся самореализацией. Одна в белой шубке-курточке не доходящей до пояса и коротенькой мини-юбке с молнией сзади, другая — в высоких «фетишных» сапогах выше колен, сетчатых колготах, кожаных шортах с заниженной талией и куртке-косухе. И это — зимой! Внимательно посмотрев на этих «жриц любви», договаривающихся с водилой, моя спутница вдруг сказала:
— Знаешь, чем колдунья отличается от проститутки?
— Чем? — удивился я. — Тем, что сервис последней стоит дороже?
— Нет, тем, что у одной услуги со временем дешевеют, а у другой — дорожают.
— Ты колдунья?
— Нет… Вернее — не совсем так. А еще точнее — совсем не так.
— Что-то темнишь. Если не колдунья, то кто? Демон? Ангел? Я пока еще не забыл, как ты меня перетащила в Париж и вернула обратно. Да и зажигали вы с твоей «подругой» в моей квартирке нехило, прямо скажем.
— Все это слова, — ответила она. — Астрономию в школе учил? Я постараюсь все объяснить в привычных для тебя терминах.
— Вроде было что-то. Последние полгода перед выпуском. Географичка вела. А что?
— Ладно, сойдет и это, но я все-таки напомню. Считается, что возраст Вселенной насчитывает где-то тринадцать с лишним миллиардов лет. Это не очень точно и не совсем так, но я не буду спорить, для нас сейчас данное обстоятельство не столь важно. Возникнув в результате Большого взрыва, Вселенная не имела элементов тяжелее гелия, и первоначально тяжелых атомов не существовало вообще. Желтые карлики типа этого Солнца поддерживают свое состояние в результате ядерной реакции, названной протон-протонной, в результате которой образуется гелий. Так что звезды этого типа вообще не создают элементов тяжелее гелия. Присутствующие сейчас в межзвездной среде тяжелые элементы, из которых в основном и состоят твердые планеты и жизнь на них, появились в звездах-гигантах и при взрывах сверхновых. Такие гиганты, обладая массой во много раз превышающей солнечную, очень быстро выжигают водород. В центре, где сконцентрирован гелий, температура доходит до сотен миллионов градусов, что является достаточным для начала реакций с образованием углерода. При этом три ядра гелия объединяются и образуют ядро атома углерода. Оно в свою очередь может поглотить еще одно ядро гелия и превратиться в ядро кислорода, затем неона и так до кремния. Таким образом ядро звезды выгорает, сокращается в объеме, а температура в нем доходит до десяти миллиардов градусов. И тогда реакции синтеза продолжаются до образования ядер железа включительно. Такие звезды жили, умирали и взрывались, обогащая пространство тяжелыми элементами. Но более тяжелые, чем железо, химические элементы возникают только в результате энергетических затрат. Как в ускорителе. Эти элементы появляются при взрыве сверхновых звезд, где ядра атомов обстреливаются протонами и ядрами других элементов. Там образуются любые атомы, любые элементы, вплоть до трансурановых. Похожие процессы происходят еще и в джетах коллапсаров — в газовых струях, движущихся с околосветовой скоростью. Таким образом, Солнечная система сформировалась приблизительно пять миллиардов лет назад, и Солнце — звезда далеко не первого поколения. И даже — не второго. Солнечная система сложилась из результатов космических катаклизмов и в результате гибели звезд предыдущих поколений. Из материала, накапливавшегося в межзвездных газопылевых облаках.
— Значит, Солнце — звезда, возникшая из остатков прежних звезд и всякого мусора?..
— Да. А теперь представь звезду предыдущего, второго поколения. Или даже третьего. Пусть она будет старше Солнца, скажем, на миллиард лет и в ее системе уже достаточно тяжелых элементов, хоть и не так много как в Солнечной системе. Тогда и планеты и возникшая жизнь, если она не уничтожила сама себя, там тоже будет старше на миллиард. И разум, и цивилизация тоже. Ты можешь представить себе цивилизацию, старше этой на миллиард лет? А ее технологию?
— Не могу, — смущенно признался я. — Такая цивилизация или погибнет, или уничтожит себя, или выродится.
— Иногда хватает разума, чтобы не умереть и не деградировать. Но то-то и оно, что ты даже представить не можешь, что это такое. Ты полагаешь, ваша цивилизация единственна и уникальна? А почему собственно? Во Вселенной есть и другие. Одни впереди вас, иные — позади, третьи вообще где-то сбоку… Те, что технически ограниченны в средствах, не могут контактировать с вами по вполне понятным причинам. А те, что могут — просто не хотят. Зачем им это надо? А те, что могут и хотят, давно контактируют. И результаты этих контактов вы можете лицезреть если не на каждом шагу, то очень часто. Уверяю тебя. Но вы просто не знаете, что видите результаты чьих-то контактов. А знаешь почему? Представь себе что ты, со своим ноутбуком и цифровиком, оказался, например, в конце Средних веков. Представил? Пока не сядут аккумуляторы, ты показывал бы там чудеса. Потом тебя отправили бы на костер, поскольку отцы-инквизиторы сочли бы тебя опасным колдуном. А простые жители им бы в этом помогли. Но даже без всякой Инквизиции, предоставленный себе, ты оказался бы там абсолютно беспомощен без современных технологий. Ты бы просто не выжил. И никто бы не понял, что ты из будущего. А если бы у тебя с техникой все оказалось в порядке, то тогда пострадали бы тамошние жители. Точно говорю.
— Нo, подожди, а как…
— А теперь, — не замечала моего вопроса Габриель, — давай вообразим цивилизацию настолько древнюю, что их технологии абсолютно непостижимы для вас. Вы сейчас совершенно неспособны понять даже саму суть техники этих чужих. Мы не очень-то и прятались, к слову сказать. Отсюда и легенды о богах, ангелах, демонах…
— Хочешь сказать, что ты оттуда? И эта твоя «подруга» она тоже?
— Нечто вроде. Почти верно.
— Но вы выглядите как люди!
— Защита, мимикрия. Мы всегда выглядим так, как аборигены. Это вроде скафандра, он практически является нашей плотью, а человеческая физиология обслуживает это тело. Я спокойно могу пройти медосмотр, и никто ничего не заметит. Я могу вести обычный для землянки образ жизни, даже любить аборигена и получать от этого удовольствие. Но если вдруг что-то понадобится, если возникнет опасность, я перейду на иной энергетический уровень, так можно сказать.
— И кровь на анализ сдать можешь?
— Вот это уже не желательно, — сказала она. — Но вполне возможно! Во всем остальном я вполне как земная женщина. Я скажу более — землянин может стать одним из нас, если подвергнется радикальной трансформации. Внешне это никак не проявится, но такой индивидуум станет совсем иным. Он будет почти как мы.
— А эти драки в рукопашную… битвы на хлыстах… ведь при вашей технологии… зачем? Верее я хотел спросить — почему? И что там за мир такой, где идет та страшная битва?
— Сначала верно спросил. Именно — «зачем». Есть предельные правила, кодекс чести и еще много чего. Ты же играл в шахматы? А в пейнтбол на специальной площадке? А эти ваши компьютерные игры в онлайне? Вот самая близкая аналогия.
— Хочешь сказать, что это только игра? Все понарошку? И там никто не погибает?
— Ну, не совсем так. Убивают реально. Но правила и игровая основа присутствует. Просто вы создаете для игр специальные площадки и помещения, делаете компьютерные программы и интернет-ресурсы, а мы для себя создаем целые миры. Мы давно уже тут. Для людей, собственно, мы были всегда. Шли рядом, помогали умным, отсеивали глупых и тупых…
— Мы что, как подопытные линейные крысы в лабиринте?
— Крысы? Не совсем… это трудно объяснить в понятных тебе словах. Нам это все нужно… Вообще-то сами по себе победы поднимают моральное состояние. Практически всегда объединяют, а серия успешных операций усиливает дух, заставляет держаться друг за друга и идти снова и снова. Это позволяет действовать совместно, что делается источником других побед. Победы укрепляют команду, что создает замкнутый круг причин и их последствий. Как говорит старинная мудрость: «нет ничего удачнее, чем сама удача». Надо делать все возможное, чтобы предотвратить любые негативные и упаднические настроения. Даже если не везет какое-то время, то крайне необходимо поддерживать боевой настрой ваших друзей и не позволить ни им, ни себе впасть в меланхолию. Нам очень важен текущий момент, и его гораздо легче поймать и использовать, если мы настроены позитивно. Если получилось внушить соратникам уверенность, то можно считать, что успех уже на полпути.
— На полпути куда? А как же наши религиозные и мировые войны? Аутодафе, железный кляп, испанские сапоги, «Циклон-Б», газенваген и прочие милые изобретения нашей цивилизации? А бесконечные локальные конфликты из-за идиотизма правителей и жадности коррумпированных чиновников? Это так, пустяки? Или входило в программу помощи? А может это такой элемент игровой основы? Слушай, ну зачем вся эта риторика?
— Сколько вопросов! Не дерзи. Человечество должно пройти свой путь.
— И долго еще проходить этот уровень? — ляпнул я.
— Я не знаю. Но мы стараемся не вмешиваться в естественные процессы, и не мешаем ходу событий.
— Рехнуться можно… а что еще случилось такого страшного, что я срочно тебе понадобился?
— Вообще-то я сейчас тебе нужна больше, чем ты мне. Но не это важно. Что бы ты сказал, если бы я сейчас сообщила, что твой отец жив, и ты можешь поговорить с ним?
— Ничего бы не сказал. Отца я похоронил. Конечно, в горбу он не был похож на себя живого, но, тем не менее — это был он, его тело. И тут ошибиться невозможно. Или ты имеешь в виду жизнь загробную? Не верю в спиритизм.
— Да как тебе объяснить… Ладно, скажу прямо. Лилит перенесла сознание твоего отца в тело его ученика. В тело Николая Латникова.
— Что?
— Ты слышал.
Некоторое время я молчал, стараясь переварить свалившуюся на меня информацию.
— Это правда? — Я никак не мог прийти в себя. А когда я в таком состоянии, то всегда говорю какую-то чушь.
— Да. Я уже говорила.
— А почему я должен верить тебе? Мало ли!
— Вот опять… — с досадой сказала Габриель. — Ладно, покажу, если так настаиваешь…
Тут мой разум на секунду как-то помрачился, и я осознал себя быстро идущим куда-то в сторону метро Новокузнецкая. Идти мне было холодно и неудобно, непривычно холодило снизу, между ног все жгло и зудело при ходьбе, а мои сапожки громко цокали высокими каблучками…

«…вот черт, снова забыла прокладки купить, придемся в аптеку идти, а они там дороже стоят… Эдик, зараза такая, опять меня какой-то молочницей заразил… сама виновата, нужно было канестеном смазать сначала… значит все равно идти в аптеку… еще жратвы купить, и выпивки хорошей прихватить… холодно, снизу опять поддувает, надо было джинсы одевать, а не юбку, а то выгляжу как шлюха… впрочем, я шлюха и есть… только бы не простудиться… не могу отвлечься… если я влюбилась, то это самое ужасное, что может быть… тем более в него… Артур гад, натер мне вчера все места… аж распухло все… клотримазол не помогает уже… хожу теперь в раскоряку… наверное со стороны даже видно… вон мужик с какой-то блядью так и уставились на меня… черт, какие у нее ноги… небось из фитнесов и из спа-салонов не вылезает, сука холеная… и не мерзнет же зараза такая… а я вот… вечно у меня все через жопу… нельзя этого допускать… куда ни гляну везде все напоминает о нем… блин, кто мог предположить, что я дни на пролет только о нем буду думать… я тоже не могла… нужно что-то делать… нужно расписать всю неделю по дням и часам… иначе я этого просто не вынесу… как же неприятно, черт, только бы до метро добежать и не простудиться… зима уже надоела… зря я машину на прикол поставила, вот и бегаю теперь как дешевая проститутка… скоро мой дэ эр… мама моя, третий десяток уже пойдет!.. начинаю стареть… не хочу…»

— Это что? — только и мог вымолвить я, когда сознание прояснилось, и все вокруг вернулось на место.
— Что это было? — усмехнулась Габриель. — Это был поток сознания вон той девушки в черной юбке. Во-о-он она идет, видишь? Я подселила тебя к ней. Ненадолго. Примерно так это и делается, только замещение может быть полным и окончательным. Тогда ты бы застрял в теле этой красотки уже насовсем, а твое прежнее тело осталось бы тут в качестве полного идиота. Или — в виде трупа, тут уж как получится.
Что-то подобное я уже читал. Или у Макса Фрая или еще где-то… Сказать, что я пережил шок, будет слишком просто. И неточно. Я много чего испытал в тот момент. А главное — я совсем не понимал, что мне теперь надо делать. Радоваться? Бежать к этому Латникову? Наблюдать за ним? Я просто не знал.
— Если тебе не нравится эта версия, можешь выбрать какую-нибудь другую, — добавила она.
— Ты о чем? — не понял я в первый момент. — Какая версия?
— Дело в том, — продолжала Габриель, — что люди знали нас всегда. Сначала полагали богами, ангелами, эльфами, чертями, демонами — все зависело от культуры. Потом — инопланетянами. Если тебя смущает версии про ангелов и чужих пришельцев из космоса, то можешь считать нас пришельцами из будущего, из другого измерения, из иного пространства. Все это только слова, ничего больше.
— Путешествие в прошлое невозможно. Запрещает закон причинно-следственной связи.
— Это еще почему?
— Ну, как. Вот если я отправлюсь в прошлое и там убью себя молодого, то каким образом я окажусь в нынешнем облике?
— Да не в каком облике ты не окажешься. Сразу же исчезнешь и все. Изменение прошлого возможно, но оно тут же меняет всю последующую цепочку реальности. А окружающие наблюдатели если и заметят чего, то воспримут это как локальный феномен. Чудо, если хочешь. Вот разберем твой собственный пример — если ты, попадешь в прошлое и убьешь свое прежнее «я», то наблюдатели увидят двух человек — помоложе и постарше. Второй убивает первого, и тут же исчезает сам. Остается только молодой труп. Никакого парадокса.
— Ну, ладно, тут надо подумать. А на самом-то деле вы откуда? Это секрет?
— Секрет. И я сейчас тебе его открою. Мы сами не знаем, откуда мы.
— Как…
— А так. Ты вот по национальности русский?
— Ну, вроде как да.
— А откуда взялся русский народ? Вообще — славяне?
— Как это — откуда? Общепризнанным считается…
— Вот! У тебя сразу же в ход пошли такие слова как «общепризнанным» и «считается». То есть, прямых свидетельств и доказательств нет. Имеются только разные теории — более или менее достоверные. А прошло-то всего две с половиной тысячи лет. Или даже меньше. Сам-то ты знаешь, кто был твой, ну, хотя бы, прадед? Вряд ли. Тебе нужно обращаться в архив и оставлять запрос, только тогда и узнают твою генеалогию. А если бы никаких архивов не существовало? Тогда как?
— Но ведь ваши технологии несравнимы с нашими…
— А что наши технологии? Мы, и наши предки, живем так долго, что сами не помним уже сколько. Да, у нас есть какие-то технологии и разные умения. Но это было всегда, неизвестно с каких времен. Ничего нового у нас не появляется, я, во всяком случае, такого не знаю. То, что вы именуете прогрессом и развитием, у нас отсутствует абсолютно. Если у нас и была какая-то родина, то она или исчезла или давно потеряна. Забыта. Основные наши занятия — это то, что вы назвали бы играми. Только мы играем целыми мирами в вашем понимании. Для нас цивилизации — это как пешки на одной из бесчисленных шахматных досок. Иногда некоторых из нас увлекает тот или иной момент или сюжет. Вот, как здесь и сейчас. И не спрашивай меня о всяких деталях и подробностях. Я даже не знаю, откуда мы берем энергию для своего бытия. Существуем и все. Знаю только, что пока я здесь и в обличии земной девушки, мне нужно то же, что и любому человеку. Я должна есть, пить, отправлять естественные потребности, спать наконец… Ну, что-то я умею сверх этого, сам знаешь. А когда я сбрасываю этот образ и перехожу в другой мир, то надеваю оболочку, соответствующую законам и правилам того мира. Да, у нас есть то, что вы называете врагами и друзьями, только мы вкладываем в эти понятия совсем иной смысл и другое значение. Так вот…
— Что — вот?
— Так вот, это все ерунда. Я вначале была с тобой не вполне откровенна.
— Мягко сказано! — не выдержал я.
— Мне нужно чтобы рукопись твоего отца оказалась уничтоженной, — проигнорировала она мое замечание. — Последняя его книга. Текст и все материалы должны быть ликвидированы. Публикация книги может привести к необратимым последствиям трагического характера. Найди эту рукопись. Найти ее можешь только ты, и уничтожить должен своими руками, как прямой потомок профессора Карпова.
Сказав это, Габриель (или кто она там?) шагнула куда-то в сторону и будто прошла сквозь киноэкран, которого на самом деле не было. Сомневаться в справедливости ее слов не приходилось — что-то подсказывало мне, что она права, и все так на самом деле и обстоит. Поэтому, когда я пришел в себя от этого потрясения, то решил не дергаться, и просто плыть по течению. Посмотреть, что будет дальше.

24. Берегите тепло

Нажимая на очередной номер из записной книжки в мобильнике отца, помеченный как «Zina», я ничего особенного уже не ждал. Как оказалось, солидная часть отцовских знакомых даже не слышала о его смерти. То есть люди вообще оказались не в курсе происшедшего. То, что множество контактов находилось в Петербурге, мне не показалось тогда чем-то странным и необычным. Все-таки — то был родной город моего старика. Он там родился, вырос, выучился и стал признанным ученым. Потом почему-то резко все бросил и переехал в Москву, где ему пришлось почти заново делать себе профессиональную карьеру, налаживать новые контакты, обживаться…
Большинство опрошеных мною питерцев ничем не могли помочь, поскольку давно с отцом не общались. Многие просто не отвечали — видимо сменили номера. Но один контакт не только ответил, но и сообщил интереснейшую вещь. Оказалось, что до последнего момента отец регулярно приезжал в Питер, причем только к одному человеку. Никто больше не знал об этих вояжах моего родителя.
— Здравствуйте. Извините меня, возможно, это ошибка. Мне нужно поговорить с Вами по очень важному для меня поводу, — в который раз повторил я заученную фразу. Как всегда, приготовился к блинному объяснению, которое мне порядком уже надоело. Но в этот раз ситуация в корне отличалась от стандартной.
— Это кто? — испуганно ответил женский голос где-то на том конце виртуального канала связи. Возраст определить не удавалось: есть такие голоса, что звучат молодо до глубокой старости.
— Это сын Антона Михайловича Карпова.
— Виктор? Это вы? Здравствуйте. Извините меня, а то я испугалась — думала звонок с того света. У вас с отцом очень похоже звучат голоса по телефону. Даже манера говорить сходная.
— Вот как? Не замечал… Знаете, я звоню чтобы спросить…
— Хотите узнать о его последних днях?
— Да. А почему… как вы догадались? — оторопело спросил я.
— Потом. Да, я знала, что вы позвоните. Дело в том, что в день своей смерти мне позвонил Антон Михайлович…
— Звонил? — насторожился я. — А что сказал? Вы хорошо его знали?
— Сколько вопросов. Да конечно хорошо знала. Меня зовут Зинаида Васильевна Гольдберг. Я его коллега — занимаюсь средневековыми литературными памятниками. А с Вами нам надо поговорить. Вы не планируете приехать в Ленинград? Надо встретиться и поговорить.
Слово «Ленинград» неприятно резануло по моему сознанию, но вида я не подал. Спокойным голосом спросил:
— А это обязательно — приезжать к вам? Вообще-то я не собирался в Петербург в ближайшее время.
Я действительно не хотел ехать в Питер. Честно говоря, Петербург не люблю. И никогда не любил, даже когда он был Ленинградом. Построенный среди гиблых болот на костях тысяч людей, он потрясал имперским величием, но в то же время всегда оставлял впечатление невозможности своего существования. Этот город был проклят с самого своего основания. Если Москва — огромный бессистемно застроенный мегаполис, ни на что особо не претендующий в культурном плане, то Питер всегда пыжился играть роль культурной столицы России, безуспешно пытаясь изображать из себя европейский город. Но это плохо ему удавалось. Даже сами петербуржцы никак не могут осознать себя европейцами по одной простой причине — из-за собственной ментальности. С тех пор, как город начали именовать «европейской столицей России» у многих петербуржцев возникло твердое желание жить по-европейски, по западным образцам. Некоторые даже стремятся воплощать это желание в жизнь. Обычно безуспешно. Слишком длительно они «варились» в советском и постсоветском мире, чересчур долго приобретали привычки и суждения, изжить которые уже не в состоянии. Простой пример — большинство обладателей кредитных карточек используют их только для снятия наличных. Хотя вполне могут оплачивать покупки самой кредиткой, без всякого посредничества банкомата. Какой европеец будет поступать подобным неразумным образом?
Почему-то все мои друзья-москвичи от Питера без ума. Я же этой невзаимной влюбленности никогда не понимал, поскольку сами питерцы Москву терпеть не могли. Причем все петербуржцы, кого я знал, говорили о Москве и москвичах только плохое. Видимо сказывалась застарелая обида на утрату столичной функции и скверное финансирование большинства петербуржских проектов: город по-прежнему оставался пасынком российского государства. Но, тем не менее, я все равно его не любил. А сам этот город, похоже, чувствовал мое к себе отношение и мстил по мелочам. Приезжая по делам в Город-на-Неве я постоянно простужался, а от резкого ветра и перепадов погоды у меня начинались какие-то головные боли, весьма смахивавшие на мигрень. Архитектура города убивала меня своей неухоженностью, запущенностью, а новые современные дома смотрелись настоящими уродами и чужеродными монстрами. Город всегда напоминал мне больного старика с золотыми зубами, брошенного своими повзрослевшими потомками. Что касается зимнего Петербурга — то это вообще сплошной кошмар. Никогда не забуду, как мне пришлось пешком идти по всему Дворцовому мосту в мороз снег и метель. Ужасный ветер продувал до самых костей, и я тогда чуть было концы не отдал.
— …Вообще-то я не собирался в Петербург в ближайшее время, — сказал я.
— Разве Вы не получили то письмо?
— Вы написали мне письмо? Я ничего не знаю.
— Ну, как же! Я отправила вам письмо сразу же, как только узнала о гибели Антона. На ваш электронный адрес. Может, он неверный?
— Все может быть. Вы его помните?
— Нет, не помню, конечно. Дело в том, — поясняла Зинаида Васильевна, — что в последний свой приезд, Антон мне очень не понравился. Он плохо выглядел и казался каким-то больным. На мои вопросы о здоровье, отделывался шуточками, и ничего о себе не рассказывал. Ну, вы же его знаете, для него дело вполне обыкновенное. Но видимо сам он о чем-то догадывался, и на всякий случай просил меня, если с ним что-то случиться, отправить письмо. Вам отправить. Одно бумажное, по Парижскому адресу, а второе — электронное. Он его написал и сохранил в «черновиках». Обычное, как я понимаю, еще не дошло, а вот электронное…
— Видимо, тоже не дошло. Скажите, а отец не оставил копию этого бумажного письма у вас? Он всегда был предусмотрителен до крайности.
— Оставил. Но я его уничтожила.
— Почему? — я удивился. Как правило ненужные документы или выбрасывают, или говорят, что они не сохранилось. Но уничтожать? Обычно этого не делают.
— Вчера приезжал его ученик, — пояснила Зинаида Васильевна, — Латников. И спрашивал об этом письме. Причем так настойчиво и уверенно, что меня это очень насторожило. Слишком многое он знал, и мне не понравились некоторые его намеки. Поэтому я сразу же извинилась, незаметно взяла письмо… ту самую копию, прошла в туалет, разорвала на мелкие клочки и спустила воду.
— А тексты бумажного письма совпадали с электронным?
— Откуда я могу это знать? Я не читаю чужих писем, — сказала Зинаида Васильевна несколько обиженным тоном. — Думаю, что нет. Обычное письмо он писал от руки, а электронное набивал на моем компьютере.
— Ну, мало ли… я вдруг подумал…
— Нет, зря подумали. Я даже стерла его из отправленных.
— Вы какой почтовой программой пользуетесь?
— У меня Аутлук Экспресс, шестая версия. А что?
— Отлично! — восхитился я. Обычно пожилые люди с трудом могут объяснить, как и на чем они работают с электронной почтой. — Тогда это не страшно, что письмо стерто. Его легко можно восстановить.
— Вы знаете как? — удивилась Зинаида Васильевна.
— Умею, — успокоился я. — Если я к вам приеду, то допустите к тому компьютеру, с которого ушло письмо?
— Конечно. Вам же адресовано.
— Хорошо. Когда удобнее приехать? Мне — чем быстрее, тем лучше.
— Мне тоже. До первого февраля я относительно свободна, но потом у меня начнутся лекции.
Мы договорились о времени, обговорили еще некоторые мелкие технические детали, я все записал и отключился. Надо было покупать билет, бронировать номер в каком-нибудь недорогом отеле…

Потом я поехал на вокзал за билетами. Ну не доверяю я российскому Интернету. В самый последний момент в моей голове что-то щелкнуло, и я вообще решил отказаться от гостиницы. У меня не было никакого желания ночевать в плохом отеле, поэтому билет «туда» я купил не на «Невский Экспресс», а на обычный ночной поезд.
Почему-то все жители России любят ездить в так называемых плацкартах — жутких изобретениях позапрошлого века. Плацкартный вагон — один из нескольких видов пассажирских вагонов в России и странах бывшего Советского Союза. Только в Прибалтике, как новой составной части Шенгенской зоны, этих уродов истребили под корень. Обычный плацкартный вагон состоит из девяти проходных отделений (купе это не назовешь, хотя некоторые и пытаются), и предназначен на пятьдесят четыре спальных места, по шесть мест в каждом таком «купе». Два нижних, два верхних и два боковых — нижнее и верхнее. В каждом «купе» имеется складной столик, багажные полки и места для ручной клади под нижними пассажирскими местами. Такие вагоны, где все люди путешествуют поистине в скотских условиях, по-моему мало в чем изменились с царских времен. Но проезд там стоит дешево, поэтому неприхотливые россияне в первую очередь раскупают билеты именно в эти вагоны. Далее по популярности идут «купейные», а уже следом — дорогие первого класса или люкс. Особняком стоят скоростные поезда, курсирующие только между Москвой и Петербургом. С некоторой натяжкой их можно сравнить со скоростными европейскими экспрессами, но это приближение не будет точным. В российских скоростниках половина людей всегда едет спиною вперед, там неизменно плохой сервис, да и скорость никак не дотягивает до европейских стандартов. Однако от Москвы до Питера можно доехать за четыре часа, что сильно лучше, чем пропущенный день или ночь в вагоне на скверной влажной постели. Знаем, ездили.
Самое тяжелое в российских поездах — это даже не условия проезда, а попутчики. Одноместные купе стоят невозможные деньги, поэтому с чужими людьми, оказавшимися рядом в тесной коробке на колесах, приходится мириться. Всегда поражался тому, что, начавшись со слов «как же все-таки в этом вагоне душно», уже через несколько минут дело доходит до политиков и героев сериалов, а заканчивается философскими раздумьями на тему благополучия и счастья при социализме. Для таких замечательных собеседников не существует запретных тем. Про что только не услышишь в вагонных разговорах! И про то, что где-то за границей курящих беременных женщин сажают на пять лет в тюрьму, и про то, что в Африке целое племя живет на одних сушеных бананах, и про то, что можно есть только землянику и быть при этом здоровым как бык. В процессе подобной беседы выкладывается столько сведении, что делается реально страшно за собственное существование. Ведь уже досконально известно, кто, где, с кем живет, и какой и у кого готовится заговор, какая любовница у местного градоначальника и что «ейный племяш продает ворованные иномарки».
Как всегда, я не выспался в поезде, на сей раз из-за толстого соседа-попутчика. После Твери он начал громко храпеть, да так мощно, что дрожало купе. Мои вялые попытки пнуть толстяка приводили лишь к пятиминутным успехам, но заснуть за это время я просто не успевал.
Выходя из поезда, я ощущал себя пасмурным, мрачным и злым, как черт. Петербург изменился довольно сильно с того момента, что я видел его в последний раз. Даже архитектура сделалась какой-то не такой. Уже нет того духа, тех людей, с которых я любил проводить время, с кем я дружил, только их тени еще остались где-то в недрах моей памяти. Больше чем на день я не планировал задерживаться здесь.
Сразу же, с вокзала, я позвонил по нужному телефону и договорился о встрече. Уточнил адрес.

…Старый жилой дом в историческом районе города, темноватый двор-колодец, столь типичный для Петербурга. Обшарпанная дверь на лестницу. В «парадную», как до сих пор говорят в Питере. Побитая белая табличка «БЕРЕГИТЕ ТЕПЛО», когда-то давно приделанная к входной двери. Дверь с тех пор многократно перекрашивали, и темно-коричневая краска по краям налезла на белую эмаль. В качестве запора — кодовый замок. Я надавил на нужные кнопки и вошел. Внутри пахло кошачьей мочой и еще чем-то не очень аппетитным: живущие здесь граждане не столь богаты, чтобы содержать штат уборщиц и консьержек.

Зинаида Васильевна Гольдберг, оказавшаяся сухонькой интеллигентной дамой лет шестидесяти, выглядела вполне по-европейски академично. Я легко мог вообразить ее присутствие в какой-нибудь Венецианской биеннале, или на европейском симпозиуме по вопросам применения генномодифицированных продуктов, или на съезде врачей редкой специализации.
— Так вы говорите, что не получили того письма? — удивленно спросила она, после нескольких общих фраз, положенных по современному этикету.
— Да. Но это не так страшно. Если вы еще не переделывали свой компьютер, не делали сжатия почтовых файлов и не проводили очистку диска, то проблема решаема. Я могу восстановить стертые письма.
— Ничего я не проводила. Вот он, смотрите. Только сейчас я его включу…
Компьютер у Зинаиды Васильевны был вполне современным. Я быстро возродил «стертые» письма, используя принесенную с собой программу Mail Recovery for Outlook Express, а Зинаида Васильевна нашла среди восстановленных то самое отцовское письмо.

Привет, Виктор. Если ты читаешь это письмо, значит, меня уже нет. Извини за пафосное, как из скверного романа, начало, но я ничего лучшего сейчас придумать уже не могу. Не так давно я смотрел в окно, любуясь красотой вечернего города, и вдруг понял, что мой путь практически закончен. Всю жизнь я посветил постоянным поискам истины, чтению древних текстов, разгадыванию старых загадок, но совсем забыл, что у меня есть ты. Вернее — не хотел помнить. Я все ждал подходящего момента, чтобы откровенно поговорить с тобой, как отец с сыном, но видимо теперь уже не успею. Когда умерла твоя мама, я потерял смысл в жизни и начал искать утешение в своей работе, что было, видимо, еще одной моей ошибкой. Я не понимал, что главное достояние для меня это ты, но сейчас, когда я вижу, что моему существованию угрожает опасность, и я могу исчезнуть, то смотрю на прожитую жизнь несколько иначе. Если все вдруг обойдется, то мы поговорим по-новому, я обещаю.
В тот конверт, что отправился по твоему домашнему адресу, я положил кое-какие свои записи и еще медальон, который когда-то купил для твоей матери в антикварной лавке в Милане. Медальон разделяется на две половинки. Одна принадлежала ей, а вторая мне, теперь он опять целый и принадлежит тебе. Старик-антиквар заявлял, что это Средневековье, но на самом деле — восемнадцатый век. Ты можешь отдать полмедальона тому человеку, который тебе дорог и небезразличен, тогда он будет вспоминать о тебе, а ты о нем. Можешь оставить его себе полностью, это твой выбор. Главное не забывай о людях, которые тебе дороги…
И еще одно. Только недавно я понял, что некоторые загадки должны остаться неразгаданными, прошлое не надо ворошить, надо думать о будущем. Поэтому уничтожь мою последнюю книгу. Все материалы и их копии. Какой же я был идиот, когда решил опубликовать ее!
Твой отец.

Я подошел к окну и посмотрел наружу. Я тогда очень боялся, что Зинаида Васильевна меня о чем-нибудь спросит, но, надо отдать ей должное, она тактично промолчала. Окно выходило во двор-колодец вызывающий какие-то тюремные ассоциации. Двор, образованный близко стоящими стенами многоэтажных домов, куда никогда не заглядывает солнце. В историческом центре Петербурга таких дворов сотни, и для кого-то вид из окна ограничивается исключительно этим пространством. Двор-колодец — ничего кроме помойки по определению не помещается в его унылую внутренность. Ни зелени, ни деревьев, только стены и асфальт. Вход с улицы через подворотню. Даже личные машины сюда не ставили — иначе мусоровоз не смог бы развернуться и забрать причитающуюся ему суточную дань. Двор плохо освещен, а освещенность стен падала по мере приближения к земле…
Как только рассосался комок в горле, я попрощался с Зинаидой Васильевной, и поехал на Московский вокзал. Обратная дорога оказалась намного приятнее — я возвращался «Невским Экспрессом», и уже к одиннадцати вечера отпирал дверь офиса, который использовал вместо дома.

25. Маша, Дита и Голдфокс

Свой однотумбовый стол на кафедре Николай Латников начал исследовать сразу же, как только забыл болеть. Он полностью вынимал каждый ящик, внимательно осматривал его со всех сторон, заглядывал в образовавшийся провал и тщательно изучал содержимое. На вопросы сотрудников отнекивался примерно так:
— …не знаю даже. Гриппозное осложнение — менингоэнцефалит. Голова болела — жутко, я думал копыта отброшу. Но ничего, оклемался. Только что-то с памятью моей стало, забыл некоторые мелочи жизни. Но это временно — восстанавливается уже. Врач обещал, что скоро все пройдет.
На самом столе кроме компьютера и принтера ничего не было. Компьютер сразу же после включения затребовал пароль, и Латников тут же вырубил его от греха.
Верхний ящик стола оказался заперт на ключ. Сам ключ легко отыскался на общей связке в кармане. Этот ящик и был самым интересным. В полном беспорядке там лежали: две флешки на двести пятьдесят шесть и пятьсот двенадцать мегабайт, зеленый переходник для мыши, расческа, круглое зеркальце, пачка фломастеров, несколько авторучек (все не писали), два плоских ключа, моток скотча, крестовидная отвертка, старомодный сотовый телефон без признаков жизни, несколько дисков неизвестных музыкальных групп, три юбилейных десятирублевых монеты, початая пачка презервативов «Contex Classic», тюбик какой-то прозрачной мази с пугающей надписью «Sico» и еще много всякого мелкого хлама. Самым интересным предметом оказалась обычная записная книжка в потертом переплете под кожу. Еще там обнаружились сигареты «Newport» — длинные, ментоловые, в мягкой зеленой пачке. Латников курил.
«Буду бросать, — в который уже раз подумал он, — вот прямо завтра и начну».
Во втором ящике находился запаянный в черный пакет картридж для лазерного принтера, вскрытая пачка белой писчей бумаги с запиской сверху: «Бумагу не воровать, убью!». Там же валялся порванный пакетик со скрепками, несколько цветных кнопок и два железных зажима для бумаги.
В самом нижнем ящике стола не оказалось ничего, кроме щетки для одежды и пары старых кроссовок «Columbia». Видимо Латников использовал их вместо сменной обуви.
Когда последние сотрудники ушли, к его столу подошла Мария Буланова — молодая преподавательница, которой передали часы покойного профессора Карпова. Ничего не говоря, она встала рядом и молча уставилась на Николая.
— Слушай, Маш, какая нынче самая популярная марка сигарет? — спросил Латников, чтобы хоть что-нибудь сказать. Он знал, что с разговаривает с ней на «ты» и называет ее Машей.
— Нашел кого спрашивать! Я не курю.
— А я вот собираюсь бросать, поэтому и спрашиваю у всех, — нелогично объяснил свой вопрос Латников.
— Мои друзья, которые курящие, когда деньги есть, покупают «Diablo» или «Captain Black».
Тут Маша села прямо на его стол, положив ногу на ногу.
— Ну? — спросила она. — Так что? Свечи купил?
— Свечи? — удивился Латников, разглядывая ее красивые ноги с круглыми коленками. — Какие еще свечи?
— Я же просила тебя купить пачку свечей из настоящего пчелиного воска.
— Зачем из настоящего воска? — еще более удивился Латников. — Для церкви что ли?
— Для секса! Нет, ты уверен, что уже полностью здоров?
«У нас с ней что, близкие интимные отношения? — в смятении подумал он, переведя взгляд с коленок на лицо Маши. — Выходит, она спит не только с Луньковым, но и со мной? Вот это будет номер! Но причем тут церковные свечи?»
А вслух сказал:
— Точно здоров, лучше не бывает. Практически родился заново.
— Так что? Как обычно? Или?..
— Маш, я для тебя — все готов, сама знаешь.
«Пока будем отделываться нейтральными и многозначительными фразами, используя ее собственные слова, — решил Николай. — А тем временем ситуация постепенно проясниться. Баба она глупая, поэтому должно получиться».
— В каком плане? — удивилась Маша.
— Во всех иных планах тоже.
— Так идем?
— Идем! Идем, куда ты пожелаешь! — весело сказал Латников, совершенно не подозревая, на что соглашается.
— В смысле — куда пожелаю?
— Короче — идем туда, куда ты хочешь. Лады? Я сегодня делаю все то, что ты мне прикажешь!
— Что это с тобой? — удивленно спросила Маша.
— Как что со мной? Я же поправился, выздоровел! Вполне мог бы клиническим идиотом стать, умственным инвалидом. А отделался только легкой и избирательной потерей памяти.
— Это как в «Джентльменах удачи» что ли? Тут — помню, тут — не помню?
— Типа того. «И не стоит зря портить нервы, вроде зебры жизнь, вроде зебры…». Так, по-моему, пелось когда-то в прелестной давней песенке? Черно-белые полосы судьбы кого угодно могут вывести из равновесия.
— Но полоски эти тоненькие, а когда ваще начинается сплошной мрак, может ты уже добрался до самой жопы? — спросила Маша, явно не ожидая развернутого ответа Латникова.
— М-м-м… — промычал он.
— Что?
— Мудрая мысль! — засмеялся Латников. Оказывается Маша намного умнее, чем он полагал раньше.
— О-о-о-о-о! Ты меня похвалил? Или мне это только показалось?
— Похвалил, и тебе это не показалось. Должен же я тебя, наконец, за что-то похвалить? Во-первых, тебе это будет сейчас полезно, а во-вторых, ты все-таки того заслуживаешь.
— Хорошо. Тогда идем… знаешь куда?
— Куда? Не знаю!
— В ту нехорошую квартиру. Помнишь, я тебе рассказывала?
— Это где творятся всякие безобразия? — сказал на удачу Латников. Слово «нехорошая» позволяло высказать такую мысль.
— Там разрешается снять с себя маску обычного человека, чтобы оказаться самим собой. Там убирают стрессы, накопленные в течение тяжелой рабочей недели, — наставительно произнесла Маша. — Так что, точно идем? Сегодня — пятница!
— И кто там будет сегодня убирать стрессы? Раз пятница?
— Там будет Голдфокс со своей Дитой — это точно. И может прийти еще одна парочка, но тут я не уверенна на все сто. Возможно, придет Мэт. Больше никого, все пойдут в клуб, там сегодня мощное gothic party до утра.
— А что такое Дита и Голдфокс?
— Ты ж ее видел! А Голдфокс это — Лёша, его не знаешь. Я только должна предупредить, чтобы ты не говорил ничего такого, что может их обидеть. А то — знаю я тебя. У них очень нежная душа и ранимые чувства. Да, и ничему не удивляйся там. А я пока забегу домой и прихвачу свои штучки — кто ж мог догадаться, что ты сегодня будешь такой сговорчивый! На Октябрьской встретимся, у решетки. Я тебе позвоню. Мне еще надо помыться-побриться…
Маша позвонила через час и велела быть к семи.
За это время Латников успел съездить домой, принять душ и переодеться в свежую одежду.

Метро жило своей нормальной жизнью. Ходили поезда, вверх-вниз бежали эскалаторы, дежурные «красные шапочки» мирно спали в своих «аквариумах», пассажиры сновали туда-сюда, абсолютно не обращая внимания друг на друга.
— Давно ждешь? — Маша возникла откуда-то сбоку, и Латников не заметил, как она подошла.
— Да нет, только пришел, — соврал он, чмокая ее в специально подставленную щечку. Он был выше ростом примерно на полголовы.
— На, таскать будешь, — сказала она, протягивая ему довольно объемистую сумку с логотипом Адидаса на боку.
— А что там? — удивился он, закидывая сумку через плечо. Ноша не показалась ему особенно тяжелой.
— Увидишь, — подмигнула Маша. — Сюрпрайс! Тебе может понравиться.
Потом они долго ехали на троллейбусе, шли пешком через какие-то пересеченные дворы, и, в конце концов, оказались на пятом этаже большого «сталинского» дома.
Дверь открыл молодой худощавый парень лет двадцати двух — двадцати четырех, в плотно, по фигуре, сидящей эсэсовской униформе с петлицами и витыми погонами штурмбанфюрера СС. Золотисто-желтые волосы доходили ему до плеч, а на голове красовалась эсесовская фуражка с высокой тульей, имперским орлом и мертвой головой вместо кокарды. На ногах парня чернели мягкие кожаные сапоги. По-видимому, форма была надета прямо на голое тело. Это и был, судя по всему, Лёша по кличке Голдфокс. В левой руке «штурмбанфюрер» держал фехтовальную рапиру.
Из комнаты вышла красивая бледная брюнетка с короткой стрижкой «каре» и ярко-красными губами. Девушку облегало черное платье без рукавов с высоким горлышком.
«Дита, — определил Латников. — Хороша, зараза!»
Девушка задумчиво поигрывала такой же рапирой, как и у Голдфокса, только держала и сгибала ее на манер стека. На руках она носила черные лайковые перчатки до локтей. Как только она повернулась, чтобы возвратиться в комнату, Латников с удивлением увидел, что кроме перчаток и этого платья никакой другой одежды девушка в тот момент на себе не имела. Сзади «платье» просто отсутствовало. Оно вообще держалось только на тоненьких шнурочках, стянутых на спине и пропущенных через специальные дырочки по краям ткани. Латников сразу оценил округлость ягодиц Диты, изящество ее ног и форму талии. По квартире девушка ходила босиком.
«Да уж, — подумал Латников, — точно нежная душа и ранимые чувства. Куда уж тут нам с нашими приземленными эмоциями. А вот форма у парня не совсем в порядке! Имперский орел не эсэсовского, а вермахтовского образца, да и повязка на рукаве не с той стороны».
— Привет! — сказал «штурмбанфюрер», и чмокнул Машу в щеку. Латникову он приветливо махнул рукой. — На кухне еще осталось полбутылки скотча и почти полный пузырь кьянти. Ну, вы сами там разберетесь. Что найдете в холодильнике — можете съесть. Вот эта, — он один раз стукнул костяшками пальцев в закрытую дверь другой комнаты, — в полном вашем распоряжении.
Выдав все указания, он последовал за Дитой, плотно закрыв за собою дверь.
«Ну и квартирка! — ужаснулся Латников. — Уйти бы отсюда на своих ногах!»
Маша молча взяла из его рук свою адидасовскую сумку, открыла предназначенную для их распоряжения дверь, и закинула сумку внутрь. Очевидно ничего бьющегося и хрупкого ни в сумке, ни в комнате не было.
Потом они довольно долго сидели на кухне, что-то ели, запивая дикой смесью виски и красного вина. У кьянти оказался странный вкус, отдающий грибами. Со стороны комнаты иногда доносились приглушенные вскрики и звон рапир. Потом раздался звонок в дверь, кого-то впустили, послышались негромкие голоса, и опять стало тихо.
— Мэт пришел, он сейчас присоединится к ним, — туманно пояснила Маша.
На некоторое время стало спокойно, но скоро из комнаты донеслись звуки, будто кто-то по старинке выбивал ковер. Воображение рисовало Латникову странные картины. Но потом стихло и это.
Вдруг Маша сказала:
— Все, пошли. Сейчас я буду тебя вязать.
— Что делать? — испугался Латников.
— Вязать. — Нет, с тобой точно что-то сегодня не так. Ты чего?
Примерно через десять минут Латников сидел на полу, раздетый до трусов и связанный по рукам и ногам толстыми, толщиной с палец, длинными пеньковыми веревками. Одна веревка туго обвивала его ноги, а вторая стягивала локти за спиной. Веревки издавали приятный и смутно знакомый запах. В комнате ничего не было, кроме разложенного дивана и маленького пуфика.
— Отвернись, — сказала ему Маша.
«Конопля! — вспомнил Латников. — Эти веревки пахнут коноплей».
— Как? — удивился он. — Я же пошевелиться не могу.
Тогда она молча взяла и повернула его, как мешок с картошкой, носом к стенке. На стене оказался плакат старо-советского дизайна:

Увеличивайте производство конопли, добивайтесь высоких показателей в своей работе. Берите пример со знатного коноплевода Александра Хрипунова!

Сам Александр Хрипунов был представлен тут же, на плакате. Неведомый художник изобразил знатного коноплевода с остановившимся лицом и совершено тупым взором. Видимо, конопля сделала свое дело, и тот, с кого надлежало брать пример, уже пребывал по ту сторону всего здешнего. Только сейчас Латников заметил, что вместо обоев одна стена в этой комнате сплошь заклеена разнообразными агитационными плакатами советской эпохи. Причем плакаты оказались подобраны по определенному принципу, а не просто так. Рядом с коноплеводом размещался известный плакат «Не болтай!», а с другой стороны от Хрипунова располагался лозунг — «Свет в окне — помощь врагу».
Окно действительно было завешено черной светомаскировочной тканью, как в старой фотолаборатории. Через стенку, из соседней комнаты, доносились странные звуки — будто кто-то ритмично и громко чавкал.
— Все, можешь поворачиваться, — послышался Машин голос. — А, ты же у нас сегодня малоподвижный! Ну, ничего, я тебе сейчас помогу!
И она помогла. Латников обалдел. Конечно же, это была Маша. Но совсем не та Маша, что он ежедневно видел на кафедре. Перед ним стояла античная богиня, одетая во что-то типа кожаного бикини с многочисленными блестящими заклепками. На шее — ошейник со стальными шипами, а в руке — ярко-красный стек с рукояткой в форме фаллоса. На ногах не было вообще ничего. Молча, она подняла руку со стеком вверх. К чавкающим звукам из соседней комнаты добавились другие, напоминающие редкие аплодисменты.
Но тут что-то произошло, а Маша так и застыла с поднятой вверх рукой. Необычные звуки тоже прекратились. В то же мгновение, прямо из ничего появилась Лилит. Выглядела она точно так же, как и в их последнюю встречу.
— Времени у тебя неделя, — сказала девушка. — А то я просто сотру твою личность, и всего-то дел. Время пошло.
С этими словами Лилит стянулась в точку и исчезла, а ожившая Маша, так ничего и не заметила.
— Ну, что, сучка? — спросила она, шумно махнув стеком. — Готов?
С этими словами она уперлась голой ступней Латникову в грудь.
— Это ты мне? — удивился он, испытав целую гамму неведомых ранее ощущений. И эти противоестественные ожидания показались ему более чем приятными.
— Тебе, кому же еще?..

26. Аэропорт и супермаркет

Свой день рождения я не отмечаю уже давно. Очень давно. Сначала стало как-то неинтересно, потом — неудобно, а позже просто отвык. Даже из интернетовских анкет убрал. Проблема подарков опять же. Ну, во-первых — приглашение на свой день варенья означает: «сделай мне подарок». Во-вторых, подарить что-то, что мне действительно нужно и понравится — о-о-о-очень сложно. За последние четыре года это удавалось всего двоим. В-третьих, принимать ненужные вещи и при этом делать довольную физиономию я никогда не умел, и сие занятие было для меня пыткой. Да и сидеть в качестве «именинника» — довольно неприятно. Не люблю я этого. Вообще-то главное в подобных мероприятиях — хорошая компания и приятная расслабляющая обстановка, но найти повод для аналогичных встреч — не проблема, можно собраться и вообще без повода. А уж если возникает предлог и желание с кем-то встретиться — обычно это происходит «в рабочем порядке»: захотели и собрались, а кто не смог — тот не пришел.
Почему-то в холодное время захотеть и собраться намного сложнее, чем летом. Да и вообще плохо, когда день рождения зимой. Как-то неудобно все. В тот год этот день пришелся на далеко не самый удобный и приятный отрезок времени. Недавно я схоронил отца. Откуда-то выполз целый ворох проблем и непонятных для меня дел. Какие-то фантастические события и мистические обстоятельства никак не давали расслабиться, а непрерывная череда встреч и разговоров создавала ощущение абсолютной занятости. Ложное, кстати сказать, ощущение. Я до сих пор так ничего и не понял. И мало что узнал.
Вдруг ожил мой мобильник.
— Слушаю, — привычно сказал я. Номер не определился, и я не знал, кто мне звонит.
— Привет! Это — я! Ты в Москве?
Звонила Лена — моя подруга. Нашлась все-таки!
— Привет! — обрадовался я. — Ну, наконец-то! Ты куда пропала? Я срочно должен был улетать, а ты куда-то делась. Я уж звонил-звонил, всех наших общих знакомых перебаламутил — никто ничего не знает! А родители твои вообще не сказали мне ничего внятного. Хорошо хоть я привык к твоей манере исчезать без предупреждения, а то с ума бы сошел. Где тебя носит?
Такая привычка у моей подруги действительно была, и доставала всех просто нереально. Кто ее хорошо знал, тот был в курсе, что у нее случались периоды, когда она исчезала с горизонта, словно растворялась в воздухе и делалась абсолютно недосягаемой для контактов.
— Тут вот какая история… долго рассказывать. И дорого! Но мы скоро увидимся. Я прилечу к тебе.
— Да? Сюда? Здóрово! А денег у тебя хватит?
— Денег хватит, меня бабушка спонсировала. Ты ей почему-то очень нравишься, и она все мечтает нас поженить.
Сначала Бог создал Небо и Землю. Отдохнул. Затем Бог создал мужчину. Отдохнул. Затем Бог создал женщину. Больше ни Бог, ни мужчина уже не отдыхали. Это что — притча или просто анекдот?
— Ну, Лен! — с просительной интонацией сказал я. — Староват я для тебя буду. Я ж почти вдвое тебя старше! Как твоя бабушка может допускать такие мысли?
Бабушка у Лены — Татьяна Александровна Мансурова — человек в своем роде уникальный. С какими-то древними корнями из очень интеллигентной семьи, она носила дворянскую фамилию и состояла, по слухам, в дальнем родстве аж с самим царским родом. Будучи из эмигрантов второй волны, она попала в Париж в совсем еще юном возрасте. Во время Второй мировой войны, в период нацистской оккупации, познакомилась с застрявшем в Париже голландцем-сопротивленцем, тогда тоже еще мальчишкой, и у них зародилась любовь на всю жизнь. Кстати со своим избранником — Ленкиным дедушкой — она так и прожила до старости без официальной регистрации — «гражданским» браком… После сороковых годов двадцатого века состав русской эмиграции качественно изменился. Представители второй волны нередко говорили на русском языке и стремились сохранить русскую культуру в своих семьях, поэтому Ленина мама свободно говорила по-русски, хоть и с обязательным акцентом. После смерти своего мужа, бабушка Лены сильно переживала и всю себя отдала внучке. В этом мы с ней были похожи — обоих воспитывали бабушки. Татьяна Александровна завела правило — разговаривать с внучкой только по-русски. В результате та выросла билингвой и выбрала для себя непопулярную ныне специальность филолога-русиста. Потом ее родители переехали в Москву (по-моему, это уникальный случай, обычно бывает наоборот), и Ленка несколько лет жила в России. А когда умер ее второй дедушка, она снова вернулась в Париж. Позже она регулярно бывала в Москве и Петербурге, изучала там живой русский язык, клубную жизнь и современный молодежный сленг.
— … Как твоя бабушка может допускать такие мысли?
— Да смеюсь я, шучу, — успокоила меня подруга. — Не пугайся только. Ничего такого моя бабушка никогда не говорит. Но думает! Так вот — прилетаю я завтра. Встретишь меня?
— Обязательно! А завтра — это когда?
— Рейс… сейчас скажу… так, запоминай: рейс — су двести пятьдесят один Аэрофлот, в Шереметьево два. Прилет в три часа по Москве. Разберешься там.
Лена вообще замечательная девушка. Мне было интересно с ней всегда и везде, и мы могли болтать обо всем на свете. В свои двадцать два года она была слегка циничной, и далеко не дурой, что делало ее еще более привлекательной в моих глазах. Она всегда удивляла меня своей особой женской сметкой и потрясающим чувством юмора. Если на нее находило вдруг паршивое настроение, то она просто-напросто являлась ко мне, и мы долго сидели прижавшись друг к другу. Наконец она объясняла, в чем дело, а я пытался ее успокаивать. Обычно у меня это получалось. У нее был холодный аналитический ум, который иногда неправильно называют «мужским». Она хорошо понимала, что такое Unix, отличала его от Linux, и прекрасно знала, что, когда я говорю «машина», то имею в виду совсем даже не автомобиль. Но при этом она не знала кучу разной другой полезной информации. Ей было действительно интересно меня слушать, и она любила задавать всякие вопросы. Настоящие вопросы, умные, с полным осмыслением. Мы говорили и говорили, а в знак признательности за это я получал ее драгоценную улыбку, горячие объятья и нежные поцелуи. А если она светилась счастьем, то мы становились пригодны для разных безумных поступков, в частности, в области секса. Обычно она была изобретательницей и выдумщицей, да и мои идеи часто воспринимала с пониманием и интересом. Она была чудесная девушка.
Когда Лена отсоединилась, то я с запозданием понял, что везти ее мне некуда. Я так и не смог взять в толк, почему Юлия категорически запретила кого-либо приводить в офис, где я жил, и который уже привык считать своим домом. Пусть временным, но все же домом. Нарушать запрет не хотелось, и я позвонил.
На этот раз мне повезло, и Юлия ответила на звонок практически сразу.
— Юль, это я, добрый день. Тут такое дело… приезжает моя знакомая из Парижа, и ей негде остановиться…
— Привет. И что ты от меня теперь хочешь? — жестко спросила она.
— Можно она поживет там же, где и я?
— Я же тебе сказала, чтобы ты никого туда не приводил! Она уже там?
— Мы только завтра встречаемся в аэропорту… — смущенно пролепетал я, ощущая себя крайне глупо. — Так как? Можно?..
— Нет, — кратко ответила Юлия. В ее голосе почему-то послышались злые нотки.
— Но ситуация можно сказать критическая… — я пытался надавить и все-таки добиться согласия.
— Я сказала — нет! Твои трудности, сам и решай. Кстати — ты когда заедешь к моему отцу? Он ждет, говорит — ты обещал. Еще он говорит, у тебя телефон все время выключен.
«Странно, — подумал я в тот момент, — телефон, как раз, у меня все время включен. И Ленка прозвонилась, и еще масса народа всякого. Что-то дядюшка здесь напутал».
А в слух сказал:
— Да? Я проверю. Заеду, может даже сегодня. Но завтра уж точно. Кстати, послезавтра у меня тут будет день варенья. Может, как-нибудь скромненько обозначим это редкое событие?
— Нет, я не смогу, извини. Занята по самые ушки.
Юлия отключилась, а вместе с ней у меня отключилось всякое желание отмечать свой день. К тому же праздновать сорокалетие — примета дурная. И тут я вдруг понял, что мне надо делать и куда можно пристроить свою Ленку. Хоть и неудобно будет, зато логично. Дело в том, что дядя Ираклий всегда интересовался генеалогией российских дворянских родов, вот на этом и сыграем. Попрошу устроить девушку, пусть выделит ей комнатку в своих хоромах. Хамство, конечно первостатейное, но денег на приличную московскую гостиницу у меня просто не хватало.

На другой день в аэропорту все прошло легко и непринужденно. Это если не считать багажа — Ленка прилетела с большим чемоданом на колесиках. Без проблем удалось нанять какого-то частного «извозчика», мы загрузились и поехали в сторону Москвы.
Когда мы уже приблизились к Окружной дороге, я попросил нашего водителя завезти нас в ближайший супермаркет, дабы купит еды, воды и чего-нибудь выпить. Пока мы отоваривались, а водитель нас смиренно ждал (это сильно подняло цену за проезд, но уж ладно, что было делать), я рассказал подруге историю последних событий. С того самого момента, как мы расстались в кафе на бульваре Сен-Жермен. По вполне понятным причинам я умолчал о своих мистических приключениях, и про Юлию, сказав только, что живу в неиспользуемом офисе, а основным условием моего нахождения там, является строжайший запрет на прием гостей.
— Так что за история с тобой приключилась? — спросил я, когда отредактированные мною новости закончились. Почему-то сама Лена не особенно торопилась с рассказом.
— А, да. Понима-а-аешь… — задумчиво протянула она, — не знаю даже как сказать.
— Вот так и скажи, как все на самом деле было. Меня сейчас вообще трудно удивить чем-либо.
— Мы тогда сидели в кафе, да? Потом тебе позвонили из Москвы, и сообщили… А потом — полнейший провал. Дальше я оказалась в клинике, в Hôpital Pitié-Salpêtrière. Причем я была абсолютно здорова, только не помнила ничего за последние два дня, что пробыла в этой больнице. Знаю обо всем лишь по рассказам других. Ничего не помню! Оказалось, что я бесцельно разгуливала по Люксембургскому саду. Как я туда попала? Не знаю, но мое поведение кого-то насторожило, после чего этот кто-то позвонил в жандармерию. Представляешь? Жандарм оказался вполне душевным малым, решил, что со мной что-то не совсем в порядке, вызвал медиков, и меня отправили в Сальпетриер…
— Почему именно туда?
— Без понятия. Наверное, просто ближайшая больница. Вот, собственно и все. Там я проторчала два дня, а когда пришла в себя, то поняла, что ничего не помню. Два дня как бы исчезли из моей жизни. Врачи говорят, что я в эти дни сидела и тупо смотрела в одну точку. Причем — все слышала и все понимала, и могла выполнять указания и команды. Заправить постель, сходить в туалет, привести себя в порядок… но это как-то бессознательно, что ли. Потом меня еще подержали, провели какие-то исследования, сделали томографию черепа. Ничего не нашли, ничего не поняли и выписали.
— А с каким диагнозом?
— Не знаю, там что-то туманное. Меня бы еще подержали: мною заинтересовался какой-то не то невролог, не то психиатр, но я настояла на выписке. За мной приехали родители. Они всегда в январе гостят у бабушки — приезжают на Новый год и православное Рождество. Чувствовала я себя великолепно, и сама бы прекрасно добралась! Да, при мне не оказалось мобильного телефона, только страховая карточка. По ней-то сразу и опознали меня. Завела новый телефон, поэтому ты и не мог мне дозвонится. Я еще посидела некоторое время дома, и когда все утряслось, то захотела к тебе в Москву. Бабушка дала денег. Вот и все.
— И тебя отпустили? — удивился я.
— Ха, попытались бы не отпустить!
— Да… — только и смог произнести я. — А почему рассказывать не хотела?
— Ну, мало ли что! Вдруг ты подумаешь, что я сумасшедшая?
— Я и так это хорошо знаю, — засмеялся я, — чего там думать? Вот так, сразу, рвануть из Парижа к своему мужику — не всякая сможет! Сумасшедшая и есть!
Вместо ответа, Ленка сказала — «у!» и ткнула меня локтем в бок.
Мы молча вернулись к машине, что терпеливо ждала нас на стоянке перед огромным магазином. Я рассказал водителю, как ехать, и весь дальнейший путь мы проделали в полном безмолвии. Не хотелось говорить в присутствии незнакомого мужика. Вероятно, он решил, что мы почему-то поссорились.
Ну и фиг с ним.

27. День варенья

— Проверь свой мобильник, — с самого порога заявил мне дядя Ираклий, после обычных приветствий. — Он не отвечает.
Я поставил на пол пакеты с покупками, нашарил в кармане «Моторолу» и вытащил ее наружу.
— Все включено, вот сам посмотри, — я протянул ему свой сотовый. — Кроме того, мне уже звонила сюда куча народу. Сим-карту не менял, сижу на роуминге.
— Так, сейчас проверим… — дядюшка посмотрел на мой телефон, потом произвел какие-то манипуляции со своим. — Так, убедись вот:
— Абонент временно недоступен, перезвоните позже, — сказал его телефон женским голосом.
— Слышишь?
— Может, номер неверный? — вяло спросил я, не особенно надеясь на подтверждение своей гипотезы.
— Сам посмотри, если сомневаешься. Я же не вручную его вбивал, а сохранил, когда ты позвонил. Номер определился, я его и оставил. Ладно, чего уж тут разбираться, сам мне звони почаще. Кстати — может, представишь нас? А то куда вдруг подевалась вся наша семейная учтивость и порядочность?
Я церемонно представил дядюшке свою подругу:
— Знакомьтесь: Елена Мансурова, — сказал я, глядя на Елену. — Потомок старинного русского рода. Того самого! — я повернулся к дяде Ираклию: — Ираклий Петрович Бараташвили — профессор, великолепный медиевист, отличный рассказчик и классный специалист по холодному оружию.
— Ну, ты меня совсем захвалил, — ответил дядя, хотя такое представление ему явно польстило и очень понравилось. — Но я бы не стал называть себя медиевистом. Я, скорее, специалист по истории евразийских отношений. А вы действительно из дворянского рода Мансуровых? — обратился он к Лене.
— Да, действительно, — сказала она, хорошо помня мой недавний инструктаж. — Бабушка мне все уши прожужжала на тему этих наших предков.
— Может, мы сначала как-то разберемся с этим? — нагло вылез я, показывая на два объемистых пакета с продуктами. — Хотелось бы немного перекусить. Мы тут по дороге прикупили кое-что необходимое для таких случаев, и все это надо как-то оприходовать…

Назавтра я снова приехал к дядюшке, снова отягощенный разными сумками. Как я и предполагал накануне, дядя Ираклий с радостью выделил Ленке комнату для проживания, а в качестве платы за постой потребовал рассказать о родственниках и предках.
— О, а я чуть не забыл, — покривил душой дядя, после обычных приветствий. — Сегодня же твой день рождения! Мы сейчас Юльку позовем, а то у тебя не так уж много осталось живых родственников…
— Я давеча уже пытался с ней поговорить на эту тему. И дозвонился даже, но она не сможет приехать. Вся увязла в этом своем бизнесе.
— Обычное дело для нее. Эх, Юлька, Юлька… хоть с сыном успевает иногда общаться, и то хорошо. Одних нянек да инвалидного деда недостаточно, ему сейчас мать нужна… Ну, так что? Будем тебя праздновать, или как?
— Вообще-то сорокалетие праздновать не принято, — смущенно возразил я, чмокая в щечку подошедшую Лену. — Поскольку «сорок лет» уж очень смахивает на «сорок дней». Кроме того, сейчас не сильно удачный момент, так скажем. Еще не прошло и сорока дней после смерти отца… нет, не хочу.
— Я тоже слышала, что это дурная примета, — поддержала меня подруга.
— Почему? Ерунда какая-то. Мне кажется, что ты просто не хочешь праздновать… — справедливо решил дядя Ираклий. — Так сразу и скажи, а то примета, примета…
— Не хочу, — подтвердил я. — Да и причины есть для такого нехотения. Давай просто так посидим.
Вдруг дверь открылась, и вошла Юлия. За разговорами никто даже не услышал, как она отпирала замок.
— Это вы чего тут? — с шутливым возмущением спросила она, кивнув на принесенные мною сумки с торчащими оттуда горлышками бутылок. — Уже празднуете? Причем без меня?
— О, вот и Юлька пожаловала! А мы вот не знаем, — ответил дядя Ираклий, — праздновать нам Витькин юбилей, или нет. Решаем вот! Вроде бы как не время сейчас для празднований… Подожди, но ты же занята в своем бизнесе и приехать не можешь!
— Смогла! Освободила пару часиков специально для вас. Цените! Вот я вам тут пожрать привезла, — сказала она, показывая какие-то цветные пакеты. — Действительно, есть такая примета, согласно которой сорокалетие нельзя отмечать пышно, из-за того, что число «сорок» ассоциируется с поминальными сорока днями. Но непышно отмечать можно, примета не запрещает!
— Я вообще в приметы не особо верю, а то, что свои сорок лет отмечал, помню прекрасно! — констатировал дядя Ираклий.
— А я отмечать не хочу, — уперся я. — После того, как моя мама отпраздновала свои сорок (почти тридцать лет прошло, страшно подумать!) я увидел, что  стало происходить вслед за этим… К сожалению, о том, что сорок лет нельзя отмечать ни в коем случае, мы узнали уже после. Если бы знали раньше, может, все было бы иначе. И ведь не хотела она, так все решилось буквально в последний момент. Спонтанно! Но потом… Короче — жизнь повернулась буквально на сто восемьдесят градусов. Так что — не буду! Береженого бох бережет!
— Это могло оказаться простым совпадением, — заметила Юлия. — Как это обычно бывает: началась черная полоса в жизни, полосы таковые бывают независимо от отмечания сорокалетия. А вообще, фиг его знает… Так что решать тебе и только тебе!
— Опять разговор повернулся на мрачную тему, — недовольно буркнула Ленка. — Может, ты нас все-таки познакомишь?
— Да, извините меня. Это — я повернулся к Ленке — моя парижская подруга, очень хороший человек и классный специалист по современной русской филологии. А это — я повернулся к Юлии — Юлия, дочь дяди Ираклия, следовательно — моя кузина. Крутая бизнес-леди, гроза нерадивых строителей и недобросовестных риэлтеров.
— Кстати, — вспомнила Юлия. — Когда я выходила замуж, все приметы были к счастью, а брак распался, причем довольно быстро. Но если бы мой брак не развалился, то я бы никогда…
— А я всегда был настроен категорически: не отмечать! — встрял я, испугавшись, что Юлия брякнет что-то лишнее. — Вот только не знаю, как коллегам на работе объяснить, вроде неудобно ссылаться на приметы, — смущенно признался я.
— Ну почему же неудобно? — удивилась Юлия. — Объяснишь потом все как есть, что категорически не хочешь, и все. Два года назад у одного знакомого фирмача было сорокалетие — он сразу всех предупредил, что праздновать не будет. И все поняли. В конце концов, это твой день рождения, тебе и решать. И потом — чего тебе до твоих коллег? Они — там, а ты здесь. И еще пробудешь в Москве какое-то время, как я понимаю.
— Все, я решил — не отмечаем! Никаких разговоров и тостов на эту тему! — произнес я, поскольку разговор начинал надоедать. — Давайте просто посидим, и отметим нашу встречу!
— Да ладно… — сказал дядюшка, которому уже порядком наскучила вся эта дискуссия. — Можно отмечать, можно и не отмечать, ничего страшного не произойдет. Ну, если суждено тебе попасть в аварию или заболеть на сорок первом году жизни — это и так случится. Я лично отмечал, и многие мои друзья тоже. Хотя — у двух моих соседей по даче громко праздновавших сорокалетие, баня сгорела и полнейший развал в семье.
— Баня пустая сгорела, или с людьми? — почему-то спросил я.
— Пустая, слава богу.
— Я, конечно, не проводила количественный анализ динамики разводов в случае отмечания или неотмечания сорокалетия, — заметила Ленка, — но если у человека в подсознании есть чувство протеста против этого невинного юбилея, то, конечно, отмечать не стоит. Можно самого себя таким образом запрограммировать на плохое. К тому же, для кого-то, отмечать — значит ресторан с цыганами и медведем, а для кого-то просто вечер дома с близкими друзьями и родственниками.
— Я вот тоже думаю, раз возник подобный настрой, ни к чему нам такой праздник «со слезами на глазах», — дядюшка неожиданно поддержал мою подругу. — Хотя, лично мое мнение, что весь трагизм заключается в том, что в сорок лет человек подводит свои первые итоги жизни, и далеко не всегда они удовлетворяют этого человека. А мы просто посидим, выпьем, поговорим. Без тостов и всяких формальностей. Думаю, это будет самое верное решение. А на сорокапятилетие организуем сабантуй побольше и покруче.
— Все дело в том, как ты лично сам к этому относишься, — решила сгладить ситуацию Юлия. — Если изначально накручиваешь, то и получишь согласно своим идеям. По полной программе. А если к такому юбилею отнесешься философски, то результат будет соответственным… Так что, не грузи ни нас, ни себя. Если не боишься, поменяй формулировку и расслабляйся, а если грузишь себя и сомневаешься в правильности — лучше уж ничего не отмечай.
— Моя мама тоже не отмечала сорокалетие из-за приметы, поэтому я думаю, что тоже не буду, скорее всего… правда, до сорока мне еще далековато, — резюмировала Ленка.
На этом дискуссия завершилась, женщины ушли на кухню готовить ужин, а мы остались одни с дядей Ираклием.
— Ну, теперь рассказывай, — сказал он мне.
— О чем?
— Не кривляйся. Обо всем. Что узнал, как с завещанием, в общем — все.
— Да, конечно. Ну, что я могу сказать… С завещанием — полная глупость. Отец все отписал своему аспиранту Латникову. Почему — не знаю. Но оригинал завещания почему-то потерян, сохранилась только копия. Копия не заверена, вследствие этого силы не имеет. По закону наследник я. Но поскольку доподлинно известно, что завещание где-то существует, я еще полгода не могу вступить в права, а если вдруг обнаружится оригинал документа, то все перейдет этому Латникову. Вот. С ним самим я еще не встречался, успею еще. Кроме того, вызывает подозрение поведение отца в последние сутки жизни. Он много чего делал, вот только неясно что, а главное — зачем.
И я рассказал о своих поисках практически все, что мне удалось выяснить. Обошел только молчанием свои мистические приключения и нашу с Юлией интимную сцену, но, по-моему, дядя о чем-то догадывался: все-таки он хорошо знал привычки своей дочери. Вообще-то на дядю мои истории не произвели особого впечатления. Когда я замолчал, он немного подумал, а потом сказал:
— Ты с Юлькой только поосторожнее. Она опасная, ты не думай. Вся в покойную мать. Это только с виду она такая лапочка. А внутри — кремень. Или — дамасская сталь, это уж как посмотреть.
— А что я? Я ничего! — усмехнулся я. — Почему-то совершенно не к месту вспомнился анекдот про мужика, который в завещании, оставил сто тысяч долларов в благодарность бабе, отказавшейся сорок лет назад выйти за него замуж.
— Вот и я о том же. Главное, ничего плохого ей не делай и никогда не становись ее врагом, умоляю тебя. А про меч, — сказал он неожиданно, — что находился у твоего батюшки, ничего не слышно?
— Нет. Похоже, никто даже не знает, что там за меч такой у него был.
— Я знаю. Видел и в руках держал. Удивительная вещь! А удивить меня чем-либо довольно трудно, знаешь ли. Как-никак столько лет оружием занимаюсь.
В это момент Юлия вместе с Ленкой стали приносить с кухни еду. Как только успели столь быстро.
Потом мы еще долго сидели, ели, пили, что-то рассказывали. Дядюшка припоминал разные курьезные случаи из своей жизни, чем сильно всех смешил. Ленка тоже вспоминала всякие забавные истории, записывала происходящее на видео посредством своей фотокамеры, а я думал, как получилось так, что она, совершено чужая для этих людей, вдруг настолько здорово вписалась в эту нашу маленькую компанию.
Никто не придумал ничего лучшего, как играть в «жребий»: кому выпадала очередь, рассказывал свой любимый анекдот, но на обязательную тему. Если анекдот не нравился, то несчастному засчитывался штрафной балл, и заставляли рассказывать другую историю уже на новую тему. Работало это так: брали словарь, и кто-то при помощи кредитной карточки выбирал страницу и, не глядя, тыкал пальцем. Засчитывалось ближайшее к пальцу существительное. Игра была вполне дурацкая на мой взгляд — плохой рассказчик мог так и застрять, как Билл Мюррей в «Дне сурка», но народу идея почему-то понравилась.
— Одна очень славная девушка, — повествовала Ленка, которой выпало рассказывать первой на тему «утро», — полагала себя очень сдержанной особой. Но только в трезвом виде. А вот в виде нетрезвом в ее жизни случались эротические похождения со всякими весьма неприятными последствиями. Чтобы себя умышленно обезопасить от подобных ситуаций, девушка, на любые светские рауты с предвидящимся безудержным пьянством, надевала специальные трусики, на которых было вышито крайне неприличное выражение. Ну, как некий сдерживающий фактор, дабы не пуститься во все тяжкие, когда все вокруг покажется до чрезвычайности соблазнительным и заманчивым. И вот наутро после одной такой неистовой вечеринки девушка пробудилась в чужой незнакомой постели. Причем одна и полностью обнаженная. С трудом встав и не найдя своей одежды, она обнаружила, что тех самых трусиков тоже нет. Пропали. Крадучись, заглянула на кухню, где некий молодой человек в одних спортивных трусах и голым торсом варил кофе, жарил яичницу, при этом что-то весело насвистывал. Одна часть сознания девушки заметила, то торс у парня очень даже ничего, а вторая ужаснулась при мысли о сексе в позорных трусах. Но она их все-таки нашла. Тщательно выстиранные они сушились на вешалке для полотенец в ванной. При мысли, что парень эти трусы не только видел, но еще их и постирал, ей сделалось совсем дурно. Девушка выскочила и с криком «извращенец!» стала лупить молодого человека еще влажными трусами по морде. «Сама ты ненормальная, — закричал он в ответ. — Наклюкалась вчера, песни пела похабные, на столе танцевала, заняла мою спальню — я всю ночь на диване промучился! Потом полночи на балконе голая курила и в ванной три часа сидела, стирала там что-то и феном сушила! А я ей еще завтрак хотел приготовить, идиот!»
Все громко засмеялись — вино уже начало действовать. С некоторыми оговорками, анекдот приняли. Тут дядя Ираклий вспомнил свой рассказик. История была вполне ветхозаветная, но зато на его любимую историческую тему. Ему досталось слово «князь».
— Однажды, когда светлейший князь-меценат Куракин приехал в одно из своих имений, то захотелось ему сделать обход владениям. На следующий день идет он с управляющим и все осматривает. Идут тропой, которая неожиданно упирается в маленькую речку. «Слушай, Прохор, — говорит князь управляющему, — к следующему моему приезду, сделай так, чтобы мы могли этот ручей посуху перейти. Хоть какой-нибудь мостик сделай, на худой конец доску обыкновенную брось, но не порти такой приятной прогулки». Короче, пропьянствовал князь в этом имении с неделю и уехал к себе в Питер. Через год опять приезжает, опять делает обход с управляющим. Подходят они к ручью, а там как ничего не было, так и нет. Светлейший вздыхает горестно и, ничего не говоря, залепляет управляющему кулаком в ухо. Тот падает, а его светлость молча удаляется. На следующий день пошел князь на охоту, подходит к ручью в болотных сапогах, а там мост стоит: крепкий, резной, дубовый. Подзывает управляющего: «Слушай, Прохор, как это? Год не могли доску кинуть, а тут за ночь сделали, да так, что некоторым и за год не под силу соорудить?» А управляющий и отвечает «Дык не было же твердой команды, ваше светлость!»
Все вежливо засмеялись.
— У нас до сих пор везде так — пока твердой команды от начальства не последует, никто ничего делать не станет, — посетовала Юлия, получив тему «Школа». Сама она осталась верна себе. Как впрочем, всегда.
— Частная школа, — начала она свой рассказик. — Учитель русского языка ходит по классу, объясняет урок. Вдруг замечает у одной из учениц в тетради надпись, сделанную огромными буквами: «ТРИППЕР». Учитель, как человек без комплексов, спокойно достает красный фломастер, зачеркивает это слово и аккуратно дописывает снизу: «ГОНОРЕЯ». Хозяйка тетради закрывает лицо руками и пулей выскакивает под дружный гогот одноклассников. Учитель пытается что-то объяснить об официальном названии этой болезни, но его прерывает один из учеников: «Она — фанатка Майкла Джексона, у него есть легендарный альбом с таким названием. Вообще-то там было написано „ТРИЛЛЕР“».
Странно, но Юлькин анекдот тоже всех рассмешил.
«Хорошо хоть без мата, — обрадовался я, — а то с нее станется!»
Мне выпала тема «Галиматья». Поэтому я не придумал ничего лучшего, как вспомнить старинную литературную байку:
— Рассказывают, что известный русский писатель и критик Дмитрий Мережковский как-то узнал, что некий умный и весьма образованный литератор написал очень благоприятную рецензию на роман Горького «Мать». — «Как же Вы так, батенька? Как могли? Неужели Вам действительности понравилась эта галиматья?» — спросил Мережковский. «Ну, что Вы, Дмитрий Сергеевич, я же понимаю, что книга полная дрянь, но уж очень меня хорошие люди просили… — оправдывался критик. — Не смог отказать». — «Ну, тогда это совсем иное дело, — в момент успокоился Мережковский. — Ежели из подлости, то ничего, а то я вдруг решил, что Вы это всерьез».
Естественно девушкам эта история не понравилась — они просто не знали, кто такой Мережковский. Зато дядя Ираклий наоборот, сказал, что байка старая и заезженная, а поэтому не проходит. Единогласно мне поставили «низачот», и заставили отдуваться вторично. На сей раз, мне выпало слово «небоскреб», и тут вдруг повезло. Я неожиданно для себя вспомнил тупой, но довольно забавный анекдот, что рассказывали наши туристы в аэропорту:
— Наркоманы поймали какого-то попа, затащили на крышу небоскреба и скинули вниз. Тот с криком полетел камнем к земле и разбился в лепешку. Тогда один нарик говорит другому: «Я ж говорил тебе, что это поп, а ты Бэтмэн, Бэтмэн!»
На сей раз, анекдот понравился всем — Бэтмэна знал и уважал каждый из присутствующих.
— Ладно уж, живите в офисе, — благосклонно шепнула мне потом Юлия, когда на секунду мы пересеклись с ней в прихожей. — Мне понравилась твоя невеста, и я уже дала ей ключ. Береги ее, хорошая девка.
«Невеста? — подумал я, — надо же, как оно все случается! Каждый раз узнаешь что-то новое и неизвестное для себя».
Потом мы еще чего-то рассказывали, а после очень тепло распрощались и поехали ко мне «домой».
— А вот, это тебе, — сказала Лена, протягивая мне небольшую коробочку, когда мы вышли на лестницу. — Я не хотела дарить при всех, извини уж.
Подарок мне тогда очень понравился. Это оказался маленький и блестящий продолговатый брусочек, с одного стороны которого был выгравирован мой автограф, а на другой — мое имя готическими буками. Зачерненная гравировка четко выделялась на зеркальной поверхности белого металла. Носитель информации — флешка на десять гигабайт. К корпусу этого устройства крепилась приспособление для крепления. Такую флешку можно носить как зажим для галстука, на лацкане пиджака, прикрепить к папке для деловых бумаг или просто закрепить в удобном легкодоступном месте.
— Ну, спасибо! — искренне обрадовался я. — Какая вещь! Стерлинговое серебро, гравировка! Мне всегда хотелось иметь нечто подобное! Как ты догадалась?
— А я приметливая. Да, к вопросу о наблюдениях. Вот вчера отметила, пока ты был занят. Гуляла по Москве, смотрела на лица. Знаешь, все они здесь мрачные, напряженные, угрюмые и злые. Спустилась в метро… кошмар просто… Я нигде тут не видела людей, которые бы просто шли и радовались тому, что они живут, дышат, работают. Послушала некоторые случайные разговоры… Ужас. Здесь разучились ценить простые мелочи жизни. Девушек приводит в восторг парень с кучей бабла и крутой тачкой. Их заводят ночи в клубах, выпивка и элитная наркота. Парням нужна крутая телка, с которой можно оторваться, повеселиться, выпить и потрахаться… Как все морально обнищали на самом деле. Рядом оказалась девушка которая на полном серьезе говорила своей подруге только о том, что ее окружают неординарные личности или те у кого явные проблемы с головой и восприятием этого мира. Я решила, что она просто прикалывается. Оказалось — нет! Никогда бы не подумала, что где-то действительно может существовать столь наивно-глупое создание. А потом мне стало плохо, я почувствовала, как мое сознание куда-то уплывает…
— Что, опять плохо? — всполошился я. — Тебе надо обследоваться.
— Не надо, я знаю, что со мной. Да и ты уже сто раз слышал. У меня сосуды слабые, и иногда падает давление, как в тот раз… Но дело не в этом. Я вышла на какой-то станции, прислонилась к колонне и сползла вниз. Думаю, со стороны каждому было ясно, что у меня что-то не в порядке. Но никто, слышишь? Никто, ни один человек не подошел и не спросил, что случилось и нужна ли мне помощь.
Я не знал, что тут можно добавить и сказать. Она немного помолчала, а потом произнесла без всякой связи с предшествующим разговором:
— Слушай, давай сходим в кино? Я сто лет не смотрела на большой киноэкран.
— А что ты хочешь? Или чего-нибудь уже выбрала?
— Нет. Да какая разница? Пойдем так, на удачу!
Но удача в тот момент от нас отвернулась. Ни один из доступных кинотеатров не привлек своим репертуаром. От расстройства мы купили несколько дивиди дисков с какими-то боевиками, и пошли «домой». Когда в прихожей уже снимали обувь и свою зимнюю амуницию, она вдруг сказала:
— Слушай Виктóр, нарисуй мой портрет.
— Что? — от неожиданности спросил я. — Какой еще портрет?
— Любой. Нарисуй меня.
— Да я ж совсем не умею рисовать, ты что!
— Ну, нарисуй, прошу тебя, что тебе стóит! Хоть как-то! Для меня!
— Лен, ну чего ты придумываешь? Зачем это тебе? Я же совершеннейший дебил в рисовании. Мне в школе выше троек за рисунки никто никогда не ставил, а когда я учился в университете, то мне всегда рисунки делал кто-нибудь из однокашников. Даже домик с трубой не нарисую, и ты это прекрасно знаешь. Вот лучше скажи, что может быть ужаснее капризов красивой женщины?
— И что?
— Капризы некрасивой женщины!
— Глупо, — обиделась Ленка. — Ты все шутишь, а мне вот недавно объяснили, что если кто-то отказался нарисовать портрет любимого человека, значит, он не умеет любить по-настоящему.
«Небось, это Юлька ее накрутила, — подумал я, — пока они ужин готовили. Когда еще Ленка могла набраться таких мудростей? Раньше у нее подобных мыслей не возникало как-то».
А вслух сказал:
— Вот это действительно глупость! Кто это тебе рассказал такую чушь? Наслушиваешься всякой ерунды, а потом от этого и возникают разные проблемы бытового характера.
Больше я ничего не сказал — сгреб ее в объятия и для начала долго-долго целовал…
В этот момент я неожиданно и совсем не вовремя понял, где  отец мог спрятать эту свою стальную шкатулку, что заказал в Юлькиной фирме. Надо бы проверить. Однако тогда меня интересовало совсем не это, в ту минуту я практически отключил свой головной мозг…

28. Интервью с покойником или скромное очарование суккуба

Мой мозг отказывался работать в режиме пробуждения, и если б не телефон, я спал бы еще неизвестно сколько. Телефон меня разбудил. Причем звонил городской, а не мобильный. Ленка спала, как убитая, а я проснулся. Невольно бросив взгляд на часы, отметил, что уже ровно десять, и кто-то явно дожидался этого времени, чтобы позвонит мне.
— Слушаю, — сонно сказал я в трубку.
Что-то я вчера вспомнил, что-то важное и нужное, но только вот что?
— Привет. Мы что, так и будем бегать друг от друга? Надо поговорить.
Несмотря на незнакомый голос, я сразу догадался, кто  мне звонит. Я встал, и тихо ступая босыми ногами, пошел в санузел. Мне давно уже казалось, что там вполне хорошая звукоизоляция.
— Надо. А как узнал мой телефон? — спросил я, садясь на крышку унитаза. — Насколько я помню, этот номер никому не был известен.
— Нет ничего проще. Мне его дали на кафедре. Луньков дал, наш заведующий.
«Какой еще к черту заведующий? — подумал я, борясь с плохо проходящей дремотой. — Я никому не сообщал, где остановился, и кроме Юльки знать номер было некому».
— Так что же будем делать? — ляпнул я первое, что пришло на ум.
— Поговорить для начала. Но не по телефону же? Давай встретимся где-нибудь на нейтральной территории. Знаешь такую?
— Дай подумать…
Я действительно не знал, что за территорию выбрать. Приводить его к кому-то из друзей или знакомых казалось недопустимым, да и территория не будет нейтральной.
— Хорошо бы в кафе, — продолжил я. Наконец-то мне удалось окончательно проснуться. — Знаешь кафе «Гоблин» на Новокузнецкой? Относительно тихое место в середине дня.
— Годится. Я там даже обедал пару раз. Когда? Только не тяни, время поджимает.
— Кого?
На секунду я пожалел, что так и не удосужился наладить нормальный контакт со своим ангелом-хранителем. Захотелось увидеть Габи. Мне бы совет получить, или просто обсудить ситуацию. Куда она пропала, когда нужна сейчас до зарезу?
— Что значит «кого»? — переспросил он.
— Кого время поджимает? Тебя или меня?
— Обоих поджимает, — тихо сказал он. — Тогда так. Завтра, в три часа пополудни в «Гоблине». Только мы двое и все. Никого с собой не приводи. Я тоже приду один,
— Годится. Значит завтра в три часа в «Гоблине». — С этими словами я отключил связь и положил трубку на место.

Встреча в кафе началась на удивление спокойно. Передо мной сидел сравнительно молодой человек. На вид, я не дал бы ему и тридцати. Ростом — метр восемьдесят или что-то около того. У него был тот тип наружности, который обычно называют славянским: русые волосы, серые глаза, простое правильное лицо. Хотя такие же рожи вполне часто встречаются и в Европе: у финнов, у немцев, у англичан, да и на севере Франции иногда. Тут принято добавлять несколько слов о широком открытом взгляде и приятной обезоруживающей улыбке, но в данном конкретном случае ничего такого не наблюдалось. Взгляд был умным, уверенным, но отнюдь не открытым. Да и не очень-то добрым, если уж на то пошло. Но что-то знакомое в глазах, в манере двигаться все же проскакивало. Или я просто сам это себе внушил?
— Привет, Виктор, — он начал говорить первым, но руки не подал, явно соблюдая дистанцию. — Не будем темнить и тянуть резину. Знаешь, кто я?
— Знаю. Почти. Думаю, что по документам ты — Николай Латников, по воспоминаниям — мой отец, а вот кто ты в действительности, я сказать не берусь. Разве то, что это ты Old_Lector на ЖЖ. Я угадал?
— Ну… Э-э-э-э… Да, все правильно. Не возражаешь? — спросил он, и, не дождавшись ответа, закурил. Сколько я себя помню, отец не курил никогда.
— Отец не курил.
— Все верно. Не курил. Но курило то тело, в котором я нахожусь. Физиология, никуда не денешься. Все правильно, — повторил он. — Я тоже долго не мог понять, кто я. Первые ощущения были очень странными — мышцы плохо меня слушались, я постоянно промахивался, упал пару раз… Но привык быстро. Труднее оказалось приспособиться к новому окружению, я ж почти никого не знал из знакомых Латникова! Но тут я все свалил на последствия тяжелой болезни — очень удачно просимулировал гриппозный менингоэнцефалит… Э-э-э-э…Чего-то я опять не по делу, говорю. Беда в том, что я до сих пор не ощущаю себя нормальной личностью. Да, во мне воспоминания Карпова. С некоторыми оговорками (об этом мы позже побеседуем) я помню все, что помнил он. Даже — больше! Вскрылась какая-то забытая информация, память просветлела, и я теперь помню практически всю жизнь Карпова. Но я не ощущаю себя им! Я — это не он. Ну, и не Латников, естественно. От него досталось тело и ноль воспоминаний. Зато это тело внесло такие коррективы в сознание, что личность стала абсолютно новой. Даже почерк другой. Похож, но другой, графолог сразу заметит. Говоря проще — ни Карпова, ни Латникова больше нет. Обе эти личности прекратили существовать.
Я молчал, и ждал, что он скажет еще. В конце концов, именно он назначил встречу, значит — ему и вести разговор. Я и раньше-то практически не разговаривал с отцом, а проявлять какие-то дружеские чувства к человеку, сидящему напротив меня теперь, казалось, по меньшей мере странным.
— Понимаешь, — продолжил он, — я не помню последние сутки жизни Карпова. Что он делал? Куда ходил? А он сделал много важного, и мне нужны сведения об этих делах.
— Ты полагаешь, что они есть у меня?
— Полагаю. Я немножко следил за тобой, и сразу отметил, что ты проверяешь всех знакомых Карпова. Кроме того, ты встречаешься с Габриель, а это уже говорит о многом.
— Я с ней не встречаюсь, мы просто поговорили пару раз.
— Все равно. Ты знаешь, кто она, это очевидно. Это она велела разыскать все деяния последних суток Карпова? Можешь не отвечать — вопрос сугубо риторический.
Возникла тягучая пауза, которую я не отважился нарушать. Да и не хотел, если сказать правду. Наконец Латников (а я решил называть его именно так) продолжил:
— Так вот, расскажи мне все, что ты уже узнал. Дело даже не в моем желании, тут ставки намного выше. Понимаешь, если я не найду ту треклятую рукопись, меня сотрут. Я заключил соглашение, и деваться уже некуда.
— Хочешь меня разжалобить? Но с чего собственно? Сам же говоришь, что в тебе осталось не так уж много от моего отца. Я его и живого-то почти не знал, а сейчас вижу перед собой нагловатого молодого типа, к которому у меня нет никаких симпатий, поскольку этот тип намеревается присвоить мое наследство.
— Ты должен помочь.
— Да? — повышенным тоном спросил я. — Вообще-то я никому ничего не должен. Это ты мне должен. Как насчет того, чтобы рассказать всю эту историю? И как нам быть с наследством?
— Завещания нет, есть только недействительная ксерокопия. Она не заверена. По закону все получаешь ты. Вообще-то меня интересует рукопись и рабочие материалы. Все помнить нельзя, а восстанавливать сложно. Мне бы хотелось продолжить работу… твоего отца.
На секунду мне стало его жаль.
— Согласен. А квартира? — поинтересовался я.
— Я должен где-то жить, а квартира Латникова слишком маленькая… И потом… впрочем — неважно. Кроме того, мне не нравится тот район — далеко ехать до центра.
— А чем плох район? Бутово — по-моему, хорошее место, современное… Тогда предлагаю обмен. Я отказываюсь от всяких претензий на наследство, о чем составляем письменный документ. Взамен ты мне отдаешь квартиру Латникова, я тебе — отцовскую, что тоже юридически оформляется на бумаге. Плюс к этому ты рассказываешь мне всю свою… и отцовскую историю.
— Ты шутишь? — удивился Латников.
— И не думал шутить. Оформим через надежного нотариуса и хороших риэлтеров, я таких знаю, — сказал я, вспомнив Юлию с ее брутальными девочками. — Но если вдруг завещание появится, то ты его уничтожишь.
— Но зачем тебе все это? Откуда вдруг такой альтруизм? И почему ты мне веришь? Хотя мне-то верить сейчас можно. Нужно даже.
— Да никому я не верю, ты же знаешь. И никакой это не альтруизм, а простой расчет. Дело в том, что после того, как мы оформим все эти документы, завещание не будет играть никакой роли. Найдешь ты его, не найдешь — мне уже не столь важно. Зато у меня будет квартирка, в которой я смогу останавливаться приезжая в Москву. Однокомнатной хватит. На бумаги отца, на всякие права и его движимое имущество я не претендую… Ты лучше вот что мне объясни, почему отец меня так не любил?
— Не то чтобы не любил, тут все намного сложнее… Это вообще длинная история. Спроси у Соломона, он знает об этом лучше, чем кто бы то ни было.
— Даже лучше тебя? — удивился я.
— Намного лучше. К тому же он остался должен кое-что… твоему отцу. А мне необходима эта рукопись. Если я не найду ее в ближайшее время, то просто исчезну.
— А как же все эти разговоры о спасении людей, о прорыве Вселенского Зла и прочем?
— Да брось ты… Тебе тоже рассказывали? — удивился Латников. — Габриель, да? Ерунда все это. Они там играют в свои игры, а мы для них пешки на шахматной доске. В полном смысле этого слова. Нет, даже не пешки, а клетки самой доски. Или как трехмерные персонажи в онлайновой компьютерной игре. Как в «Ever Quest». Не увлекаешься подобными вещами? Мы просто фон, на котором они играют в свои игрушки. Игрокам глубоко наплевать на нас. Они — чужие. И эти чужие давно уже утратили то, что мы называем прогрессом. Они не создают ничего нового, им давным-давно хватает того, что уже есть. Они даже не помнят своей родины и собственного происхождения, сомневаясь в самом факте существования этой родины как таковой. Они как-то смогли выжить, они не выродились и не уничтожили себя, но зато полностью остановились в собственном развитии. Им некуда и незачем стремиться. У них давным-давно все есть, и никакие проблемы материального мира их не волнуют. Единственное, чем они занимаются, что еще как-то их беспокоит, это то, что мы назвали бы играми. Они создают свои команды, коалиции, союзы. Это не войны, это скорее соревнования не на жизнь, а насмерть. Они бьются между собой за победу на том или ином этапе. В качестве игрового пространства, они используют развивающиеся миры. В частности — наш мир. Играя в этих мирах, как мы в компьютерных игрушках или на шахматных досках, они на биологическом уровне могут принимать облик аборигенов. Иногда они встречаются между собой в специально созданных для этого пространствах, чтобы решить свои проблемы один на один, без посредников. Или — «стенка на стенку». Но и там они должны соблюдать определенные правила, самими же ими назначенные. Как мы, когда играем в те же шахматы. Смахнув рукой фигуры с доски, никто не одержит победы и не поставит мат проигравшему. Вспомни гениальный фильм Квентина Тарантино — «Убить Билла». Сцену в японском ресторане, драку на мечах. Помнишь? Один-единственный револьвер смог бы решить проблему бойцов Якудзы, но никто не прибегнул к этому простому способу. Правила таковы, что в ходу было только холодное оружие. Несмотря на то, что там была совсем не игра, и реальная смерть собирала свои плоды. Но иногда, очень редко, кто-то отходит от правил, принимается жульничать и мухлевать. Вот тогда и начинается беспредел… Люди видели этих чужих игроков на протяжении всей своей многовековой истории. А уж жизни и благополучия отдельных человечков никакого интереса для чужих не представляют. Да, бывает, что они нас используют, но это краткий и сиюминутный интерес. И если кто-то и помогает людям, то редко. Или исключительно ради получения преимущества в своих играх, каких-то непонятных нам соревнованиях, длящихся уже тысячелетия. А может — и дольше… Вот только для простого земного человека, для любого обывателя, в силу случая оказавшегося втянутым в эти игры, выход только один. Постараться выжить и получить выгоду для себя и своих близких. Поэтому надо воспользоваться моментом, чтобы получить что-то и урвать свой куш. Только так, и ничего более. А история была такая…
Потом он довольно долго рассказывал мне о встрече отца с Габриель и с Лилит, о тех предложениях, что он получил от обоих. Подробно и красочно поведал о причинах, приведших к настоящему положению вещей. Я тогда видел, что Латников вполне откровенен, и на тот момент не скрывал от меня почти ничего. За время его повествования мы повторили заказ, и теперь просто сидели, вертя в руках опустевшие пивные кружки. Наконец он завершил свою историю.
— И что же теперь делать? — обескуражено спросил я. За время рассказа мое сочувствие к нему уже улетучилось.
— Есть тут один способ, но тебе он может не понравиться. Нужно получить полный доступ к той информации, что хранится в твоей голове.
— Ты о чем? — удивился я.
— На самом деле ты уже все знаешь, но эти глубинные знания недоступны тебе самому. Вот в связи с этим нужна внешняя помощь.
— Какая?
— Внешняя, — повторился он. — Ты помнишь средневековую легенду о суккубах?
— В общих чертах. Это такие демонические женщины, которые почему-то любили трахаться с молодыми мужиками, вытягивая у них не то душу, не то жизненную силу. А причем тут…
— Почти так оно и есть, — перебил меня Латников. — Но это такая легенда! На самом деле, то были сборщики.
— Сборщики чего? Душ?
— Нет, сборщики информации. Они считывали память у интересующих их субъектов, а этими субъектами происходящее воспринималось, да и являлось, неким мистическим половым актом.
— Но почему только у молодых? И для чего им нужна была их память? Что те несчастные знали такого, о чем не могли догадаться эти существа?
— Ну, во-первых, не только у молодых. Просто многие немолодые уже не могли потом ничего рассказать. А во-вторых, чужая память была нужна для лучшей адаптации этих существ к временному существованию на Земле… Вот у тебя под одеждой есть очень интересный артефакт. Покажи мне его.
— Понимаешь, — замялся я, — эту вещицу меня просили никогда не снимать.
— Ну, ненадолго! Ты мне доверяешь?
— О чем речь? — я продолжал сомневаться, — тебе-то, конечно, доверяю, не вопрос, но…
— Давай, давай, не тяни, — убежденным тоном подбодрил меня Латников. — Мне нужно только взглянуть на твое украшение.
Я растянул ворот, снял амулет и протянул своему собеседнику. В ту же секунду камень исчез в его кармане.
— Да, — вдруг сказал он совсем иным тоном, — вот познакомьтесь: это — Лилит, она мой друг и очень интересуется тобой.
Откуда-то сзади вышла очень красивая молодая брюнетка, похожая или на рок-певицу, или на персонаж какого-нибудь голливудского блокбастера с обилием спецэффектов. Конечно же, я сразу ее узнал.
— Мы же условились, что поговорим наедине! — возмутился я, восхищенно разглядывая девушку. — Кстати, мы уже знакомы. Но ты обещал, что…
— А я тебя обманул, — совершено спокойно сказал Латников, широко улыбаясь. — Скажи я всю правду, ты никогда бы не пришел, я ж тебя знаю. А тут нужно твое согласие, таковы правила игры. Не нами придуманные, кстати.
Сказав эту фразу, Латников встал и быстро ушел, а его место заняла брюнетка.
— Может, предложите даме выпить? — сказала она глубоким грудным голосом. — Меня зовут Лилит, но вы можете называть меня просто Ли.
— Так ты — королева суккубов? — спросил я. Почему-то обращение на «ты» показалось мне вполне своевременным и уместным.
— Какая глупость, придумают же… А ты мне многим обязан.
— Это чем? — удивился я. — Я вижу тебя второй раз в жизни.
— Неважно. Я уберегла тебя от инцеста.
Я чуть не упал со стула.
— От чего? — почти закричал я. Некоторые люди за соседними столиками обернулись и с недоумением посмотрели на меня.
— Да, именно от этого. Олеся — твоя единокровная сестра. Она дочь твоего отца, и именно он помог ей устроиться в то издательство, когда ее никто не хотел брать на работу. Ваша встреча не была случайной — твой отец следил за своей незаконной дочкой и всегда имел ее телефон, как мобильный, так и рабочий стационарный. Незаметно помогал ей, как мог. А я в нужный момент отвлекла тебя от неуместных мыслей, сделала грозу, вот ты и ушел. Так что ты должен быть мне весьма благодарен.

В какой-то мифологической энциклопедии я прочитал потом:

Суккуб (от латинского succuba  — наложница)демон женского пола, посещающий по ночам одиноких мужчин с целью их соблазнения, совращения и последующего секса. По мнению демонологов, религиозных авторитетов, а также всевозможных мистиков, суккубы питаются энергией совокупляющихся с ними — вплоть до полного истощения жертвы. Считается, что в легендах о суккубах древние люди так выразили свою версию об эротических снах и ночных поллюциях. По иудео-христианской традиции, роль главного суккуба приписывают Лилит — первой жене Адама. По другим версиям, эта роль принадлежит дочери Лилит, Нааме. По мнению некоторых «теоретиков» средневековой католической инквизиции, суккубы и инкубы — одни и те же демоны, которые в образе демонических женщин похищали семя у спящих мужчин, а затем, в образе демонических мужчин, оплодотворяли других женщин.

Вообще-то та Лилит, что я встретил, вполне оправдывала свою репутацию. Честно говоря, я до сих пор абсолютно не помню, что было после нашего разговора в «Гоблине» и как мы попали ко мне домой. Последующие события я тоже вспомнил далеко не сразу. Припоминаю только дикую бурю эмоций, которую я совсем перестал сдерживать, как только мы переступили порог моего временного жилища. Одежды наши оказались скинуты еще в прихожей, а мы беспрерывно целовались взасос и ласкали друг друга по пути к моему квадратному ложу. И когда мы наконец-то до него добрались, страсть распалила наши тела до самой точки кипения. Я подхватил ее и одним движением и бросил на мягкую кушетку. Я целовал ее великолепное смуглое тело, любил ее бурно, жарко, первобытно, а она вздрагивала от прикосновения моих губ и рук. Мерно поскрипывала кровать в такт нашим движениям, а я придерживал руками ее бедра, которые исполняли какой-то дикий необузданный танец. А время… время кажется остановило свой бег и совсем исчезло. Или наоборот ускорило, и то, что мне показалось минутой, на самом деле длилось долго и сладостно…
Вдруг замок в двери ожил.
«Нет! Только не сейчас!» — мелькнула запоздалая мысль. Ну, конечно это была Ленка. Она пришла в самый интересный и ответственный для меня момент. Послышался сдавленный вскрик.
— Ах ты дрянь! — через несколько секунд услышал я знакомый голос со стороны двери. Саму дверь мне загораживал торс сидящей на мне Лилит.
— Полегче девочка, нам с тобой нечего делить, уверяю тебя, — спокойно ответила брюнетка. Она не только не слезла с меня и не прекратила своих ритмичных движений, но даже не повернула головы. Ее груди равномерно подрагивали, а кушетка по-прежнему ритмично поскрипывала.
— А ты Виктор — полное дерьмо. Я ухожу, и не звони мне больше! Никогда!
В этот миг я испытал сильнейший оргазм, подобного которому у меня еще никогда не случалось в жизни.

29. Ликбез по медицине

Когда я проснулся, было уже поздно, что последнее время стало правилом моей жизни. Утро давно закончилось, наступил день, и стрелки бесшумных часов напротив моего ложа слились вместе где-то в районе часа. Пять минут второго! Я пребывал в одиночестве, но, судя по растерзанной постели, спал не один. Но с кем? Я ничего не мог вспомнить.
Рядом валялся мой кулон с камнем в форме персиковой косточки. Огонька внутри уже не наблюдалось. Амулет погас.
Все тело у меня болело, как будто всю ночь перед этим я разгружал вагоны с какими-нибудь тяжелыми и неудобными для переноски предметами. Во рту пересохло и жутко хотелось пить, а мой мочевой пузырь был готов лопнуть. Я встал, с твердым намерением идти в санузел. Сразу же после принятия вертикального положения, в глазах потемнело, сердце сделало три удара подряд, потом подумало какое-то время, громко стукнуло и снова пошло в обычном ритме. Вот еще новость! Я снова сел на свою кушетку и перевел дух.
Интересно, а где Ленка?
В дверь позвонили — пришла девушка убирать офис. Как только я открыл, какой-то мужик, непонятно каким образом оказавшийся за дверью, оттолкнул уборщицу и ворвался внутрь. Это был толстый человек лет тридцати пяти, заметно начавший лысеть, с маленькими поросячьими глазками, небольшой черной бородкой и усиками, словно у пародийного Дэвида Блейна. Ни слова не говоря, и двигаясь как зомби из какого-нибудь фильма про живых мертвецов, этот тип просто отпихнул меня в сторону. Толчок оказался настолько сильный, что я больно ударился о косяк двери. В глазах потемнело, а в ушах послышался отдаленный колокольный звон. Не замечая протестов и возмущенных криков с моей стороны, этот тип пошел в комнату, будто знал, что ему надо искать и где. Видя, что дело плохо, я схватил табуретку и со всей силы ударил наглеца сзади по голове. Табурет треснул и развалился пополам, что тоже напомнило какой-то киношный эпизод. А мужик даже не отреагировал на такое воздействие. Он вырвал ящик тумбочки перед кушеткой и выхватил из-за него плоскую стальную коробочку, после чего так же быстро и напролом убежал.
«Я идиот! Сразу надо было забрать, ведь сообразил же, что к чему…»
Когда мысли более-менее пришли в норму, делать что-либо было уже поздно. Громила давно исчез, уборщица тоже куда-то подевалась. Наверное — испугалась и сбежала.
Кое-как приведя себя в порядок, я сразу же отправился в санузел, а потом на кухню, с целью что-нибудь съесть. Несмотря на инцидент, жрать хотелось немилосердно. На столике лежал мой сотовый — разряженный, по всей видимости, напрочь.
«Похоже, дохнет аккумулятор — подумал я в тот момент, — только позавчера заряжал».
Пока кофеварка совершала свои алхимические действия, я поставил телефон на зарядку и включил компьютер. Пришло несколько писем. Вот тут-то я и обратил внимание на дату. Телефон показывал такую же.
Если верить моим телефону и компьютеру, и если они ничего не перепутали, то проспал я около полутора суток.
Сначала я просто не поверил, и вызвал «Евроньюс». Так, приехали. Я действительно проспал около тридцати шести часов. А что было перед сном? Как я сюда пришел? После нашего с Ленкой ухода от дяди Ираклия, ничего не вспоминалось, все как отрезало. Сердце снова дало перебой. Вот это уже совсем скверно. Хреново как-то.
Наскоро перекусив имеющимися в холодильнике припасами (йогурт, гора бутербродов с ветчиной, и стакан ананасового сока) я, забыв о кофе, позвонил Маркычу. Вот кто мне сейчас нужен был до зарезу.
— Здравствуй Витя, — грустно откликнулся старый врач. — Я слушаю тебя.
— Здравствуйте Соломон Маркович! Нужен ваш совет!
— Лет тридцать назад я завязал с этим, давать советы. Обычно они не приносят пользы никому. Исключение — чисто профессиональные проблемы, но это уже совсем другая история.
— У меня беда!
— Какая именно, Витя? У тебя много бед.
— Даже так? У меня что-то барахлит сердце, а раньше ничего подобного не было.
— Раньше тебе сорока лет не было, — печально ответил Маркыч.
И тут я испытал резчайший укол совести — я же не пригласил Соломона Марковича, старейшего друга нашего семейства, на свой день рождения! Свинья я все-таки. Вернее — обезьяна. Недаром обезьяна — это мой зверь по китайскому гороскопу. Сердце сбилось в третий раз за сегодня. Как это называется? Экстрасистола что ли?
— Извините меня бога ради, Соломон Маркович, но я вообще не хотел отмечать свой юбилей.
— Не бери в голову. Так что с тобой?
Я вкратце пересказал свои ощущения и наблюдения над собственным организмом.
— Не знаю… по телефону сказать что-либо сложно. Приезжай ко мне в клинику… так… завтра я занят, послезавтра — тоже… а как насчет сегодня? Прямо сейчас? За час доберешься? А то в три я ухожу.
— А куда ехать? — всполошился я. — Я же никогда не был у вас на работе.
— Тогда записывай…

Кабинет Маркыча я отыскал сразу. По номеру. Кроме самого номера на двери ничего не значилось, ни имени, ни должности. Я постучал.
— Да, заходите, — послышалось из-за двери знакомый голос.
Я вошел. В белом халате и с каким-то непонятным блестящим приборчиком в кармане на груди Соломон Маркович выглядел совсем иначе, чем в домашней одежде. Даже очки на нем сидели сейчас другие — почти без оправы, с золотыми дужками. Теперь каждому становилось ясно, что перед ним важное медицинское светило, а не просто пожилой человек. Он сидел за большим столом, перед включенным компьютером, а во всем остальном комната ничем не отличалась от стандартного кабинета врача. Спереди стола, боком, был придвинут обычный стул, а в стороне находился жесткий больничный топчан и какой-то громоздкий белый прибор, похожий на тренажер для страдающих ожирением.
— Здравствуйте, Соломон Маркович.
— Ну, привет. Присаживайся и повествуй, что тебя так беспокоит. Только рассказывай все, иначе я твою ситуацию могу неправильно понять.
Почти у всех специалистов, постоянно работающих с людьми, со временем возникает профессиональная деформация личности, психики и сознания. Хороший профессионал постепенно перестает быть нормальным человеком в бытовом понимании этого слова. И эта «ненормальность» тем сильнее, чем тяжелее работа в психологическом плане. Такое происходит у работников правоохранительных органов, военных, бизнесменов, актеров, у медиков некоторых специальностей… Только очень сильные личности способны сохранить в себе то, что мы называем гуманностью. У человека, с которым я сейчас говорил, такой деформации не возникло, что мне казалось очень странным, почти чудесным, поскольку это был старый и опытный специалист.
— Понимаете, недавно начались перебои в сердце, — начал объяснять я свою беду. — Вот так, — постукиванием пальца по столу я показал как. — Причем в этот момент темнеет в глазах и сознание куда-то уплывает. После проходит, но наползает какой-то глубинный первобытный ужас. Три раза всего и было-то, сегодня утром… но с меня хватило и этого. Я еще даже не оклемался окончательно. Перепугался и позвонил вам.
— А с чем связаны эти… твои приступы?
— Не знаю. Статистики нет, но, по-моему, без всякой системы.
— Ну, что ж… сейчас мы тебя посмотрим… Раздевайся до пояса, я тебя послушаю, — весело сказал Соломон Маркович. Я подчинился, а мое сердце стало часто и громко стучать. Всегда нервничаю на медосмотрах. Еще с детства.
Маркыч смерил мне давление, прослушал со всех сторон грудную клетку, снял кардиограмму, с нагрузкой, без нагрузки, лежа, стоя. Уже не помню всех подробностей и деталей, но после того, как он изучил ленту с кривыми линиями, что нарисовал медицинский прибор, сразу посерьезнел и вдруг стал малоразговорчив. Умный прибор, кроме линий, напечатал даже несколько слов на английском языке. Эту запись мне так никто и не показал потом. Наконец Маркыч выдал какую-то беленькую таблеточку, велел проглотить и подождать полчала. Когда время вышло, я снова подвергся снятию кардиограммы.
— «Лечение подействовало, пациент выздоровел», — по-русски прочитал Соломон Маркович. — Хм, обзиданчик-то, надо же! Придется тебе провериться всесторонне. Сдашь все анализы и сходи-ка ты еще и на томографию. Как у тебя сейчас с деньгами?
Я сказал, как.
— Этого более чем хватит. Твоему финансовому положению наша медицина серьезного ущерба не нанесет.
Дальше я попал на конвейер. Меня взяли, что называется, в работу. Гоняли по разным кабинетам, делали всякие просвечивания, прослушивания, снимали энцефалограмму… Я сдавал кровь, мочу и соскобы с внутренней стороны щеки. Далее пришла очередь томографа. Меня раздели догола и запихнули в круглый тоннель прибора. Потом прибор стучал, делал перерывы, опять стучал… Когда после томографии я вновь входил в кабинет к Соломону Марковичу, то всяких результатов набралось на хорошую статью для какого-нибудь медицинского журнала с устрашающим названием. Маркыч долго и с интересом изучал принесенный мною материал. Потом он рассматривал большие листы рентгеновской пленки, на которых были запечатлены разнообразные срезы моего бренного тела, начиная с макушки и заканчивая местом, откуда ноги растут. Аккуратно сложив все это в большой желтый конверт, старый врач молча воззрился на меня.
— Так как? — спросил я, — окончательный приговор?
— Диагноз? Вообще-то окончательный диагноз ставят только в морге. После вскрытия. Еще Артур Хейли об этом писал. Шучу я, не пугайся так. Ничего я у тебя не вижу, если говорить правду. Никакой патологии. Мои коллеги тоже ничего особенно интересного у тебя не нашли. По объективным данным — ты практически здоровый человек. И единственное, что я сейчас могу сделать, это поставить синдромальный диагноз.
— А что такое синдромальный диагноз? — не понял я.
— Это то, что не любит делать ни один доктор. К сожалению, наша современная медицина не лечит, а продлевает возможность вести нездоровый образ жизни, поэтому, когда истинная причина неизвестна, убирают симптомы. Видишь — я с тобой вполне откровенен. Вероятно это все от переутомления. Ты — трудоголик? Можешь не отвечать, и так вижу. Вот смотри, — Маркыч взял лист бумаги и стал рисовать какие-то кривули и каракули, — вот это — мозг, вот это — сердце, а вот тут желудок, кишечник, ну и так далее. А вот это — вагус, или блуждающий нерв. Вот когда где-то здесь возникает патологический очаг, то он посылает импульсы по нервам. По этим нервам сигнал передается и в сердце и в мозг. То, что с тобой происходит, называется диэнцефальный или гипоталамический синдром. Если вот эти пути заблокировать, то приступ не возникнет. Попробуй такое лекарство — обзидан — он как раз и блокирует… эти нервные пути. И если почувствуешь приближение приступа, то прими одну таблетку. А по утрам, перед едой, пей вот это — Маркыч написал что-то на бумажке. Дозировка там указана.
— А радикально излечиться никак нельзя? Только не говорите, что надо избегать стрессов и переохлаждения, соблюдать режим труда, регулярно и вовремя полноценно питаться, заниматься спортом на открытом воздухе… И что у меня там за патологический очаг такой? Желудок барахлит?
— Ну, вот, ты за меня все и ответил! Ты вообще-то, что думаешь о своем здоровье? Питаешься плохо. Вон у тебя уже, похоже, начинается хронический гастрит. Язвы пока нет, но все еще впереди.
— Гастрит? Это называется — практически здоровый человек? — не выдержал я.
— Сейчас он есть почти у всех в твоем возрасте. У тебя вон еще и остеохондроз, надо бы с физиотерапевтом проконсультироваться. Тебе, конечно, до пенсии далеко еще, но такими темпами ты к ней и близко не подойдешь. Не доживешь! А лечение, которое я прописал, не прерывай. И еще одно. Попробуй такую вещь, как сказкотерапия.
— Сказкотерапия? А это — как это?
— Пиши сказки. Ты же литератор? Тебе будет проще. Пиши сказки со всеми сказочными атрибутами. «Жили-были», «долго ли, коротко ли», и так далее. Понимаешь?
— Извините, но не совсем. Что, сказки для детей?
— Почему обязательно для детей? Сказки бывают и для взрослых. Это успокаивает, и приводит сознание в нормальное состояние. Попробуй. Как снова будешь в Москве — встретимся…
— Спасибо вам, Соломон Маркович!
— Не за что, Витя. А как насчет твоего отца? Ничего не узнал?
— Узнал… — скрепя сердце признался я. Мне тогда очень не хотелось развивать эту тему, но деваться было уже некуда.
— Да? Расскажешь?
— Узнать-то я узнал, но далеко не все. Зато я установил человека, который мне может помочь. Если захочет, конечно.
— Что за человек?
— Вы, Соломон Маркович, — смущенно сказал я. — Извините меня.
— Я? — вполне естественно удивился он. Видимо, умение хорошо притворяться — это одно из профессиональных качеств хорошего врача.
— Да, вы. Я располагаю достоверными сведениями, что вы прекрасно знаете, почему отец меня не любил. Это как-то связано со смертью моей мамы, но как, я не знаю. Надеюсь, что вы мне все расскажете.
Соломон Маркович молча встал из-за стола, нервно откатил в сторону стул, подошел к окну и долго смотрел на стену противоположного корпуса клиники. Ничего более интересного увидеть там он бы не смог.
— Хорошо, я расскажу, — резко, совсем другим тоном сказал Маркыч. — Только не перебивай меня, пока я не закончу. Хорошо? Так вот, о развитии тяжелого заболевания у твоей мамы долго не подозревали ни она сама, ни ее окружение. Плохое самочувствие она связывала исключительно со своей беременностью, поэтому с первых же месяцев ей пришлось лечь в клинику на сохранение. Практически весь оставшийся срок твоя мама провела на больничной койке, а после родов состояние резко ухудшилось. Сразу после твоего рождения ее поместили в реанимацию родильного дома, а оттуда перевели в институт имени Герцена. Врачи института практически сразу поставили точный диагноз и начали настаивать на операции. Первую операцию по удалению опухоли она перенесла в конце октября того же года, и перенесла хорошо. Но спустя несколько недель в той же клинике она была прооперирована вторично. За более чем полгода врачи применили несколько методик лечения. Лучевая терапия оказалась неэффективной, и после того, как не принесла ожидаемого результата, коллеги приняли решение применить так называемый резервный метод — химиотерапию. У твоей мамы было диагностировано редчайше заболевание — атипичная хорионэпителиома Криницкого. При этой болезни клетки от зародышевой оболочки плода, то есть генетически твои клетки, остаются в организме матери и начинают свой собственный неконтролируемый рост. Они расползаются потом по всему организму, вызывая метастазы… Это злокачественное заболевание, которое может протекать очень быстро, от четырех до шести месяцев, но иногда длится и гораздо дольше — до десяти лет. В отсутствие лечения менее пяти процентов больных доживает до десяти лет от начала заболевания. Однако современные способы лечения способны обеспечить длительную, иногда полную ремиссию. По данным Американского Национального института рака, те, у кого полная ремиссия продолжается более пяти лет после завершения лечения, могут считаться окончательно излеченными. Но это — сейчас. Теперь это лечат специальными препаратами с хорошим результатом, а раньше получалось хуже. В случае твоей мамы коллегам удалось добиться стабильной ремиссии, и они утверждали, что в таком состоянии можно жить десять и более лет, главное — следить за собой и вовремя принимать меры. Но через десять лет лимит ремиссий оказался исчерпан. Самочувствие резко и неожиданно ухудшилось, и никакие меры уже не помогли. Твой отец долго не мог смириться с этим. А главное — он так и не смог отделаться от мысли, что клетки его сына убили его жену. Получалось так, что именно ты виноват в ее гибели. Он же очень любил твою маму… Антуан отлично понимал всю глупость подобного заключения, всю абсурдность этого, но ничего поделать с собой не мог. Поэтому чтобы невольно не навредить тебе этим своим отношением, он отошел в сторону, самоустранился от всякого воспитания и свел к минимуму общение с тобой. А потом все перешло в привычку, и что-то менять было уже поздно. Во всяком случае, именно так он говорил. Или не говорил, а давал понять — не помню уже.
— Так вот в чем дело… — пробормотал я, когда Маркыч закончил свой рассказ. — Теперь ясно… А что вы мне намекали, когда я сегодня позвонил?
— Намекал, Витя?
— Да. Про то, что у меня много бед.
— Я так сказал? Не помню. Вот честно, не помню!
— Ладно, неважно все это… Спасибо вам, Соломон Маркович. Я вам очень благодарен.
— Не за что, Витя. Заходи иногда. И звони почаще.
Я попрощался и ушел. Почему-то у меня возникло препротивнейшее ощущение, что видимся мы в последний раз.

Когда я вернулся «домой», то никак не мог найти отцовскую флешку, что в свое время передал мне Сквип. Карточка исчезла. Хорошо, что я скопировал файлы на свой комп… Я включил компьютер и обалдел. Диск оказался абсолютно, вопиюще пуст, и компьютер просто не загрузился. Сначала я не поверил увиденному. Но факты — как известно, вещь очень упрямая, и против них не попрешь. Срочно вызванный Сквип ничем помочь не смог — по его уверению, жесткий диск выглядел так, будто на нем вообще ничего и никогда не устанавливали.

* * *

Я закончил все свои дела в Москве и возвратился в Париж. Как и договаривался с Латниковым, через полгода квартира отца перешла в его собственность, а его квартира — в мою. В этом деле сильно помогла Юлия, с которой я заключил надежный письменный договор. Она отремонтировала эту мою однокомнатную квартирку, и в отсутствие хозяина (то есть в мое отсутствие) поддерживала ее в прекрасном состоянии, используя для своих целей. Но каждый раз перед моим приездом в Москву (а приезжал я не очень-то и часто), недвижимость меня ждала и оказывалась в полном моем распоряжении. Главное было вовремя позвонить Юлии и предупредить ее о своем приезде. Этот наш договор действует и поныне. Друзья говорят — что я полный лох и лузер, и с наследством меня просто обманули. Но сам я думаю иначе, считаю, что поступил правильно.

30. Вдова Клико

Прошло два года.
За это время много чего изменилось. Постепенно ко мне вернулись основные воспоминания, а с ними и куча разных эмоций. Неприятных, большей частью.
Книга отца — «Система символов в европейской демонологии» через полгода вышла в одном из известнейших петербургских издательств, публикующих историческую литературу и книги по искусству. На задней стороне обложки портрет — та самая фотография, что я когда-то видел на кладбище. Сейчас уже появились переводы на другие языки. Видимо я чего-то не понял: никаких трагических последствий для мира пока не наблюдается. И апокалипсис вроде как не наступил. Хотя — мало ли? Может, просто время еще не пришло.
Амулет в виде персиковой косточки до сих пор у меня. Он не светится и вообще никак себя не проявляет. Когда я отдал его на исследование знакомым физикам, то мне сказали, что это просто такое стекло. Ну, да, с большим содержанием целого комплекса тяжелых металлов, и что с того? Мало ли… А цепочка, на которой он висит, тоже ничего интересного из себя не представляет — обычное железо. Только почему-то очень чистое, совсем без всяких примесей, однако сейчас этим тоже никого не удивишь.
Через восемь месяцев после моего возвращения скончался Соломон Маркович: его насмерть сбил мотоцикл, когда старый доктор спокойно переходил проспект на зеленый свет. Мотоциклист мчался на такой скорости, что после удара вылетел из седла, сломал себе шею и сразу же погиб, а Маркыч еще неделю промучился в институте Склифосовского. Меня не обмануло то предчувствие — мы так и не увиделись. Никто не подумал сообщить мне о смерти старого врача, поэтому на похороны я не попал.
Чуть меньше полугода назад умер дядя Ираклий. Как оказалось, никакой у него был не аппендицит, а нечто совсем иное. Он прекрасно знал о своем диагнозе, но скрывал ото всех, даже от самых близких. Когда ему стало совсем плохо, мне позвонила заплаканная Юлия и просила приехать. Я все бросил, рванул в Москву и успел попрощаться. Я с трудом узнавал в этом исхудавшем, абсолютно лысом пожелтевшем старике того веселого и жизнерадостного дядю Ираклия, которого помнил всю свою жизнь. Я так и не смог рассказать ему ту историю, у меня просто не поворачивался язык.
С Юлией я с тех пор вел исключительно деловое общение, и встречались мы только дважды — когда я приезжал к ее уже умирающему отцу и через неделю — на похоронах. Разговаривали как хорошо знакомые люди, которых не связывает ничего, кроме очень-очень дальнего родства.
Никакого медальона я не получил, поскольку отцовское письмо до меня так и не дошло. Возможно, его задержали на почте, возможно — как-то перехватил Латников. Не знаю, куда все это делось, но медальон мне жалко.
Сам Латников исчез из Москвы. После нашего с ним разговора он со мной уже не общался. Но он жив, это точно. Я никогда не пытался найти его, но по некоторым сведениям знаю, что он обосновался в Питере, обменяв трехкомнатную квартиру в Москве на бóльшую в Петербурге. Вероятно, использовал старинные связи моего отца.
С Олесей мы переписываемся. Я ей рассказал правду о нас, и теперь мы друзья. Прошлым летом она приезжала в Париж, и мы ходили в Лувр, в Версаль, на Монмартр, на Елисейские поля, на Монпарнас, в центр имени Жоржа Помпиду и на кладбище Пер-Лашез.
Ни Габриель, ни Лилит больше не встречались мне. Возможно, что они вообще никогда не существовали, все это мне примерещилось, а я поверил, приняв наркотический бред за реальность. Себя можно убедить в чем угодно: если умеешь врать другим, то себе и подавно научишься.
Зато я вернул себе Лену. Как-то вдруг она неожиданно мне позвонила:
— Виктор, приезжай за мной. Мне сейчас плохо, и я сама не доберусь. Мне холодно…
— Ты где? — удивленно спросил я. Мы не общались почти два года, и ее внезапное появление выбило меня из колеи. Но раз она сама обратилась ко мне, проглотив давнишнюю обиду и говорила — «Виктор», вместо обычного своего «Виктóр» — дела были действительно плохи.
— Сижу в саду у нашего фонтана. Помнишь?
— Бегу. Минут тридцать потерпи, ладно? Пока я к тебе доеду…
Как позже выяснилось, она случайно нажралась каких-то не тех таблеток. Давление резко упало, голова закружилась, и Ленка сама не поняла, как очутилась у Фонтана Обсерватории, что в самом конце Люксембургского сада. Снова, как когда-то пару лет назад, но уже у другого фонтана и совсем по другой причине…

…А потом, после, мы сидели у меня дома сильно прижавшись друг к другу, разглядывали мокрые крыши и стены домов с ложными окнами. Я отпаивал ее глинтвейном, и мы предавались воспоминаниям. После той памятной поездки в Москву мы расстались, перестали встречаться и не общались совсем. Потом Лена завела себе нового бойфренда — широкоплечего смуглого араба из парижского предместья, прельстившись, видимо, размерами его шланга. Через пару месяцев этому парню проткнули ножом печень в уличной разборке, и он еще долго и некрасиво умирал в какой-то муниципальной клинике, а Лена зачем-то дежурила у его постели. Дальше произошло еще много чего разного, и вот мы снова встретились, словно и не было тех двух лет. За окном стоял «парижский мороз» — ноль или около того, и снег сразу таял, только прикоснувшись к земле или к крышам домов.
— Вообще-то я люблю снег, — произнес я, престав смотреть в окно. — И дождь тоже очень люблю. Это же замечательно. Я мечтаю трудиться над чем-нибудь интеллектуальным, в теплом уютном помещении перед жарко натопленным камином. Слушать завывание ветра в трубе и размышлять о вечном, смотря на живой огонь. Гроза и шум дождя тоже очень хорошо подходит для этого. Но мороз там, или снег, или дождь с ветром, когда надо ехать черт знает куда — это уже ни в какие ворота не лезет. А о чем мечтаешь ты? И что любишь?
— А я, — задумчиво начала моя подруга, — люблю тепло. Помнишь, какая жара была тогда, когда мы с тобой познакомились?
— Разве такое забудешь!.. — усмехнулся я.
Я действительно хорошо помнил тот день. Жара была ужасающая, август выдался сухой и горячий — не погода, а мечта для купальщиков. Горожане спасались, как могли, и парижские власти разрешили купаться во всех городских фонтанах. Я тогда без всякого дела шел по любимому парку, рассеянно разглядывая маячивший впереди купол Пантеона. Вдруг какая-то молодая девушка подбежала к фонтану, и сразу же села на его край. Говорят, этот фонтан символизирует астрономию и четыре стороны света: изящные женские фигуры держат небесную сферу с поясом Зодиака, а морские кони, будто бьют копытами, чтобы вырваться из воды…
«Устала, наверное, — подумал я тогда. — А девушка-то красивая!»
Повинуясь какому-то неосознанному импульсу, я присел рядом на гранитный бортик фонтана, сделав вид, что у меня развязался шнурок. Только тут я заметил, что девушка неестественно бледна и тяжело дышит. Тепловой удар?
— Que vous arrive-t-il? Auriez-vous besoin de moi? — спросил я, и, не дожидаясь ответа, взял ее за руку, чтобы проверить пульс. Это я умею. Но девушка вздрогнула, выдернула свою руку из моей и от неожиданности упала в фонтан. Похоже, это помогло ей прийти в себя.
— Вы с ума сошли! — вскрикнула она по-русски. — Черт!.. Я же вся вымокла! Моя прическа!
Она встала, убрала мокрые волосы с лица, и гневно посмотрела на меня. Совершенно обалдевший, я изумленно разглядывал ее фигуру в промокшей одежде. Так она казалась мне еще красивее.
— Вы русская? — спросил я на родном языке.
— Да. И что с того? — грубовато ответила она. — Вы мне всю прическу испортили!
Я виновато улыбнулся в ответ и, поднявшись, протянул ей руку.
— Я чем-нибудь могу загладить свою вину? — спросил я как можно мягче. Иногда мне удается быть обаятельным.
— Кажется, прогулка уже закончена, — сказала она. — А вы, да, можете искупить содеянное. Отвезите меня к моему визажисту и оплатите все расходы по восстановлению моей внешности. Может быть, я еще успеваю.
И я отвез и оплатил. И искупил. Так мы подружились, а потом очень сблизились.
Но мои воспоминания — это всего лишь отражение, которое я непроизвольно хранил в своем сознании. Может быть именно поэтому, я не хотел поверить в то, что все мои новые мысли о другом человеке неверны в принципе, в корне ошибочны и даже глупы. Прошлое навсегда умерло, необратимо исчезло из моей и из ее жизни. Да и сами мы слишком сильно изменились, чтобы хотеть оживления этого прошлого. Прошлое невозвратимо. Поэтому, когда я вновь видел свою старую подругу, общался, думал о ней, я не хотел понять, насколько сильно изменился сам, потому что не желал делать свою жизнь беднее, лишать ее греющих душу воспоминаний. Я даже не думал, что это: следствие моего природного эгоизма или же какое-то общее для всех правило? Возможно, это просто-напросто вопрос взаимонепонимания или проблема адаптации к повседневной реальности, а может так происходит потому, что обе стороны просто переменились слишком сильно и поэтому уже необратимо. Но воспоминания все-таки сохранились.
— Разве такое забудешь! С тех пор я верю в приметы.
— Так вот, — продолжала Лена, — уже давным-давно, я хочу теплым летним вечером взобраться на небоскреб, усесться на самый его край, свесить ноги вниз, и провожать закат. Просто так. Хочу сидеть и смотреть, как медленно, неторопливо соскальзывает за горизонт красное солнце, как оно меняет форму в дрожащем воздухе, будто мираж… Смотреть, как внизу мелкими муравьями снуют люди, автобусы тараканами протискиваются среди потока других машин, как сонно гудят кондиционеры, а вдоль улиц скособочились больные деревья. И только пунцовое солнце вязнет в полосе смога у горизонта… Потом в индиговом небе обозначаются звезды. Бетон небоскреба отдает накопленное за день тепло, внизу темнеет, загораются огни, а я буду глядеть то вдаль, то вниз, то вверх. Я буду смотреть вдаль, и припоминать тех немногочисленных, кого желала бы узреть сейчас рядом с собой. Но они очень далеко, там, где солнце уже село или только встает. Я стану всматриваться вниз и разыскивать в тысячах загорающихся окон то единственное, за которым пульсирует твое сердце. Я буду смотреть на темнеющие улицы, и искать там тебя — буду искать среди этих улиц, переулков и дворов, посреди площадей и набережных, и, увидев тебя, я улыбнусь… Улыбнусь тебе с небоскреба… Я буду смотреть вверх, на звезды, что завораживают меня с самого детства. И там, среди них, найду те немногие, что известны мне и потому родны. Я рассмеюсь с печальным взглядом, им, моим знакомым звездам, услышав в ответ далекий смех того, кто не умеет рисовать, и не умеет любить… Налетит вечерний ветер и растормошит уличную темноту, наполнив город ночной свежестью, задувая в окна домов и двери балконов. Где-то там ты укладываешься спать, подоткнув под себя одеяло и давно уже не мечтаешь о встрече со мной… А я призову ветер, посажу его недалеко от себя и начну рассказывать ему о тебе. Просто там, наверху, иногда не с кем поговорить. Особенно с наступлением ночи… Но ветер уйдет, и наступит ночной штиль. Ночью город вообще необычный и удивительный, не то, что днем. Припаркованные у тротуаров машины в темноте словно подернуты пеплом, от них идет тепло. Еще недавно шумящие на ветру деревья неподвижны — на них не шелохнется ни один лист. Сами дома как каменные глыбы, но есть в них что-то живое, теплое. Город — это камни, но камни, живущие своей неповторимой жизнью. Я всегда мечтала постоять на самой кромке крыши небоскреба, смотря туда, откуда вот-вот появится утреннее солнце. А когда появится оно, родимое, я расправлю руки, наберу в легкие воздуха и закричу что есть силы, оглашая своим голосом сонные улицы. А потом я шагну за край, чтобы проснуться…
Некоторое время я обалдело молчал. Меня, как говорит московская молодежь — поперло. А ее слова про того, «кто не умеет рисовать, и не умел любить» укололи, задели за живое. Но она все-таки вернулась ко мне, и я выдал:
— Как хорошо… Слушай, ты просто очаровательна! Тебе нужно писать прозу. Или стихи в прозе.
— Говорил уже. Еще тогда, в Москве, — отметила она, тряхнув головой. — Повторяешься. Знаешь, я вчера вечером пересмотрела видяхи с той нашей поездки в Москву… Помнишь, тогда, у твоего дяди? Когда ты не хотел отмечать свои сорок лет?
— Конечно, помню! Ну и как эти твои «видяхи»? Опять экспериментируешь со сленгом? Твоя бабушка не оценит.
— Да ладно… Ты знаешь, как настроение поднялось? Я ржала во весь голос!
— Хороший был у меня тогда день рождения! А твоей флешкой я до сих пор пользуюсь.
— Значит, я все-таки попала в число тех немногих избранных, кто дарит полезные подарки?
— Да, ты угадала! — с радостью подтвердил я. — Смотри, она и сейчас при мне…
Я вытащил из часового кармана джинсов маленький блестящий брусочек и протянул его Лене.
— Но я не знаю… — сказала она, рассматривая флешку, когда-то заказанную специально для меня. Зажим от частого употребления ослаб, корпус немного поцарапался за два года и выглядел не таким блестящим, но все равно устройство смотрелось элегантно. — Тогда было проще что ли… Почему так? Неужели все так запущенно? Сейчас ведь такой компанией уже не собраться. Живем в разных городах, даже странах… уже не будет такого смеха. А у тех, кто жив, дела, проблемы всякие.
— Ты уже знаешь про дядю Ираклия?
— Угу… — После небольшой паузы она продолжила: — когда недавно подруга пригласила на день рождения десять человек, то вовремя пришли только двое, а остальные опоздали и постепенно тянулись до самой ночи. Представляешь? Чтобы встретится, я полчаса ждала пока хоть кто-то подъедет.
— Разболтался народ, душой очерствел… В моем случае также. Изменилась обстановка.
— Изменилась. За какую-то пару лет, — согласилась она.
— Получается, что да. И потом — случилось много всего страшного, и мы уже не те, что были тогда.
— Дело даже не в том, что с нами со всеми случилось. Просто изменился мир вокруг нас, причем изменился настолько, что хочешь, не хочешь, а строишь какую-то внутреннюю защиту.
— Даже и сказать нечего… — банально признался я. — Все верно.
— Вчера, когда с моей подругой шли домой, слепой пьяненький дяденька клошарного вида пытался перейти через улицу в месте, где не было светофора… Я прошла мимо, а она меня остановила со словами: «давай поможем».
— А сколько ей лет? — перебил я вопросом.
— Двадцать два. Я тогда пожала плечами, а она отвела его через дорогу в булочную и денег дала, хотя я и ругала ее за это. Я потом спрашиваю: «тебе не странно, что незрячий бухой клошар идет без денег в булочную?» А она — «Бог все видит, пусть это будет на его совести, а моя совесть чиста, и я не бросила человека, которому была нужна помощь».
— На совести кого — мужика или Бога? — все-таки съязвил я. Не удержался.
— Не знаю, кого она имела в виду. Наверное, все-таки мужика.
— А потом, позже, у тебя не возникало на душе какого-то неприятного ощущения? Ничего не шевельнулось?
— У меня шевельнулось? — удивилась Елена. — Нет, ничего такого… просто я поняла, что у нее все теперь будет хорошо.
— Ответ твоей подруги вообще-то верный… — сказал я, чтобы как-то отметить свою реакцию. Почему-то рассказанная Леной история мне не понравилась. — Но не знаю, как сам бы поступил на этом месте. Не знаю… может быть, прошел бы мимо и все.
— Ну, вот и я бы прошла мимо. Это я точно тебе говорю, хотя прекрасно видела, что он шел прямо под машину. Автомобиль, конечно, притормозил и пропустил его, но кто знает? А еще я вспомнила, что когда мне было плохо в метро, ну, тогда, помнишь? Я еще ругалась, что никто не помог, а вот теперь вижу, что сама такая же, как и все…
— Но ведь есть же хоть что-то, что вносит элемент надежды, радости и авантюризма в эту жизнь?
— Есть, конечно. Как говорил Че Гевара: «живя в реальном мире, стремись к невероятному». Сегодня проснулась вполне вовремя и включила ти-ви, пока завтракала и собиралась на работу… По какому-то каналу, по-моему, по «MCM top», шла попсовая передача на тему случайностей и совпадений. Я сидела, ела и параллельно смотрела, как такая же попсовая певица, не помню, как ее точно зовут, рассказывала про своего клона, потом еще про что-то, а потом про то, что когда она смотрит на часы, то они часто показывают парные числа, типа «10:10» или «12:12». И тут я поняла, что я не одна такая. Я тоже вечно натыкаюсь на парное время, когда смотрю на часы, где бы они ни висели и не находились… Даже не знаю что это за прикол… Еще я довольно часто могу четко сказать человеку, гуляя подолгу на улице, сколько сейчас времени точно. Но я не о том. Дальше было еще прикольнее. Вышла из дома, села в метро… Мы постояли несколько минут с открытыми дверями, потом поехали… Еду… Звонит мобильник. Беру трубку и слушаю. Различимы отдаленные голоса сотрудников с работы, а голос моей начальницы просит купить ей по дороге багет. Я согласилась, но предупредила, что и так задерживаюсь, поскольку мы уже пятнадцать минут простояли в метро. Конечно же, я сильно прибавила время, но после этого разговора наш поезд действительно встал и простоял эти самые пятнадцать минут. У людей началась паника, разыгралась клаустрофобия, однако на этом мои утренние веселья не закончились. На улице, перед самым моим носом, лоб в лоб врезались две машины. Я подошла к светофору — там мигал красный, и я как обычно, встала на краешек дороги, но что-то меня будто отдернуло назад. Светофор показывал зеленый, а по тому самому месту, на котором я только что стояла, на огромной скорости пронесся черный мотоцикл. И тут я поняла, что из меня могла бы получиться вполне конкретная отбивная. А уже потом, много после, сидя на работе, я рассказала весь этот утренний бред… Забавно, что с некоторыми нашими сотрудниками тогда тоже случились всякие странные истории. В то же самое утро.
— Вот так и попадают в мистики. Сейчас, пока ты рассказывала о всяких чудесах, вдруг вспомнил совсем не к месту один прикольный рассказик. Правда, он не совсем в тему…
— Расскажи! Я всегда любила твои истории. Не все, правда, но некоторые.
— Ты о чем? — в этот раз я действительно не понял ее намек.
— Ладно, потом. А ты давай, рассказывай!
— Есть старая притча об Учителе и его учениках. Учитель начал свой рассказ с того, что взял в руку кувшин с вином на вытянутую руку, чтобы ученики все хорошо видели, и спросил: «Кто знает, сколько вина в этом кувшине?» «Полный!», «Половина!», «Пустой!», — отвечали ученики. «Я не узнаю, если не опорожню его, — сказал Учитель, — но мой вопрос таков: что случится, если я продержу его, пока вон та птица не долетит до того дерева?» «Ничего», — сказали ученики. «Правильно, а что произойдет, если бы я держал его, как сейчас, до полудня?» — спросил Учитель. «Твоя рука устала бы», — сказал один ученик. «Ты прав, ну а что бы случилось, если бы я его так же держал до вечера?» — продолжал Учитель. «Твоя рука сначала устала бы, потом заболела, а еще потом онемела, — сказал другой ученик. — У тебя мог бы возникнуть паралич, и тебе пришлось бы идти к лекарю». «Верно, но пока мы тут это говорили, изменился ли вес кувшина?» — опять спросил Учитель. «Нет!» — нестройным хором ответили ученики. «А что же в таком случае заставляет руку уставать, потом болеть и вызывает онемение?» Наивные ученики были озадачены. «Что мне делать, чтобы ничего не случилось? Чтобы рука не заболела?» — снова спросил Учитель. «Поставь кувшин на землю и все», — предложил кто-то из учеников. «Вот! — сказал Учитель, поставив кувшин у своих ног. — С повседневными трудностями всегда так же. Только подумай о них подольше, и они снова с тобой. Думай о них еще дольше, и они начнут свербеть. Но если размышлять очень долго, они сведут вас с ума. Вы уже ничего не сможете поделать. Конечно, о жизненных трудностях размышлять просто необходимо, но еще важней уметь отодвигать их: на конец дня, на следующий день. На конец лета. Тогда вы не устанете, и каждое утро будете просыпаться свежими и сильными. Вы сможете справиться с какой угодно житейской проблемой, с любого рода трудностью, возникающей на вашем пути».
— Не думаю, что в нашем случае это сработает в полном объеме, — скупо возразила Лена. Почему-то ее не особо впечатлила рассказанная мною байка.
Как-то незаметно для себя мы перебрались на мою широкую кровать…

…Потом наступила приятная пауза. Мы долго лежали молча, поглаживая друг друга, а я уже начал медленно проваливаться в тягучее пространство сна, как она вдруг спросила:
— И почему ты говорил, что все это чушь?
— А? — я вздрогнул, поскольку практически уснул. — Ты о чем?
— Про эту твою будущую книгу.
— Хоть от излишних знаний никто еще не умирал, во всяком случае, в нашем веке, но рисковать пока что не стоит. — Я уже пришел в себя, и сна как не бывало.
— В смысле — рисковать? Нет, ты от меня шуточками не отделаешься! Ты же сам многое видел, своими глазами. А остальное было восстановлено на основании фактов и рассказов непосредственных свидетелей.
— Свидетелей чего? Это все косвенные доказательства, а прямых подтверждений нет. А я в своих наблюдениях могу и ошибаться.
— Это почему это косвенные? — она привстала, оперлась на локоть, и начала разглядывать мою усталую и довольную физиономию.
— Очень просто, — пояснил я. — Мне же могли подсыпать ЛСД или что-то подобное, показать пару фокусов или сделать особое внушение. А может — провели воздействие на мозг. Запрограммировали сознание, например. Хотя бы тогда, в нашем любимом кафе, помнишь? А те девушки — просто необыкновенно ловкие аферистки и необычайно умелые фокусницы. Я же не могу поверить, в самом деле, что к моему отцу пришел ангел вместе с демоном, что он захватил их оружие во время битвы, а потом они перенесли его душу в тело ученика? А еще потом для меня самого устроили ознакомительную экскурсию в какой-то потусторонний мир и показали тысячелетнюю битву между ангелами и демонами? Или ты предпочитаешь, чтобы я поверил, будто наш мир это игровое пространство для представителей каких-то сверх… нет, даже гиперцивилизаций? Ты хоть понимаешь, что все это звучит как полнейший вздор? Бред сумасшедшего?
— Мы обычно видим только то, что знаем. Или то, что хотим знать. Причем часто делаемся неспособными увидеть очевидные, казалось бы, вещи, поэтому наше восприятие изменяет мир вокруг нас. В случае с тобой это не совсем так, но отличие не очень принципиально. Ну? Что скажешь?
А что я мог сказать? Нам сильно мешают жить стереотипы: нравственные, религиозные, расовые и всякие прочие. Вокруг разные культуры, всевозможные правила, чужие взгляды и сам по себе человек уже перестал для нас существовать, а мы, быть может, перестали существовать для него. Неумение терпимо относиться к окружающим нас разным людям — это серьезное ограничение, сильно осложняющее нашу жизнь. Как тяжело научиться легкости и простоте в общении с любым человеком, умению сохраняя собственное достоинство, уважать других и видеть в них только лучшее. Все люди находятся в мире негативных воздействий, которые скверно сказываются на их внутреннем состоянии. Одно из правил человеческой жизни состоит в том, что необходимо уметь распоряжаться своими умственными процессами, потому как именно эти процессы могут заполнить нас или весельем, или его противоположностью. Однако именно эти полезные соображения редко приходят на ум в суете и толкотне повседневной жизни. У нас просто нет времени на такую философию.
— Ну? — повторила она. — О чем задумался так круто?
— Идеализм все это, — наконец сказал я, — причем идеализм субъективный. Есть такое направление в философии, когда отвергают правомерность наличия объективной реальности, независимой от воли и сознания субъекта.
— Ты, наверное, такой умный, потому что правильно питаешься, — неестественно и мрачно пошутила Елена. Опираться на локоть ей уже надоело, и она снова легла рядом со мной.
— Нет. Это я правильно питаюсь, потому что умный, — привычно парировал я. — Гораздо проще предположить, что моего старика просто убили, чтобы завладеть его собственностью. А когда это не получилось напрямую, для меня разыграли спектакль, чтобы я, как наследник, был более сговорчив и податлив. Незаметно подсунули какие-то наркотики, напичкали галлюциногенами и запудрили мозги. Мой отец, предвидя какие-то осложнения, в последний день жизни спрятал рукопись и диски с информацией в тумбочке Юлькиного офиса. Поскольку он знал о ее проблемах (потом она мне призналась, что плакалась ему в жилетку) то догадывался, куда она меня поселит. Возможно, его чем-то шантажировали, пока он был жив. А файлы с намеками он скинул еще и на флешку, которую переправил через Сквипа. На ту же карточку он записал не самые важные отрывки из своей книги, чтобы я понял что искать. В результате у меня из-под самого носа украли и то, и другое. А с завещанием старик вообще настолько перемудрил, что я так и не смог разобраться до сих пор.
Аргументы у нас обоих как-то поистощились и мы стали молча смотреть в потолок. Через несколько минут тишины я вдруг неожиданно для самого себя сказал с вопросительной интонацией:
— Слушай Лен, выходи за меня замуж?
— Ну, наконец-то! Думала, ты никогда не скажешь.
— Так что? — спросил я придавленным голосом.
— Что «что»? — переспросила моя подруга.
— Ты выйдешь за меня?
— Все-таки ты балда Виктóр. Абсолютно непроходимый болван. Вот уже и волосы стали седеть на висках, и плешка проявилась, морщинки на лбу, а ума так и не прибавилось. Думаешь, я вернулась бы к тебе после тех лет, если б не хотела этого? Ну конечно выйду. Только одно обязательное условие!
— Какое? — встрепенулся я. Воистину женщины в чем-то аналогичны шпионам и диверсантам. Они все время стремятся отыскать наш запасной замаскированный аэродром и уничтожить его.
— А вот такое. Ты обязательно напишешь эту свою книгу, а потом устроишь мне пышную свадьбу: ты, я и «Вдова Клико».